Раннее детство я провела в дедушкином доме — деревянном, одноэтажном, с палисадником, усаженным георгинами, с маленьким садиком, в котором росли яблони ранетки, с огородом, который мне казался огромным. В сарайках жили куры и кролики, в доме — кошка Муся, с сыном которой, Франтиком, я крепко подружилась. Мы друг друга понимали без слов, были сообщниками. Давали мне, например, кусок белого хлеба с маслом, а я тихохонько — раз — из кухни в свой уголок, и Франтик уже рядом, слизывает масло с моего бутерброда, а я хлеб потом доедаю. И мы оба были счастливы. Я гладила его шёрстку, смотрела в его умные глаза, шептала ему на ушко свои секреты, рассказывала шёпотом об обидах, а он всё понимал и никогда меня не выдавал.
Потому и пронесла я через всю жизнь любовь к кошкам. А когда мне попалась книга Сетона-Томпсона «Королевская Аналостанка», я так переживала за главную героиню, как будто сама была ею.
Писатель легко и непринуждённо вводит нас в атмосферу кошачьей жизни, причём эти «жизни» нумерует. Вот так начинается «Жизнь первая»:
— Мя-я-со! Мя-я-со! — пронзительно разносилось по Скримперскому переулку.
Все кошки околотка сбегались на этот призыв. А собаки отворачивались с презрительным равнодушием.
— Мя-я-со! Мя-я-со! — раздавалось всё громче и громче.
Это кричит уличный продавец печёнки, которую получали те кошки, чьи хозяева заплатили за неё десять центов в неделю. Какие баталии разворачивались порой, когда бездомные коты пытались отобрать мясо у пансионерок...
Серый трущобный котёнок остался один, без матери. Как ему выжить в бескрайнем мире, полном опасностей? Если бы не везение, счастливые случайности, доброхоты люди, ум и ловкость трущобницы, пропала бы она и не превратилась в роскошную красавицу, ставшую жемчужиной кошачьей выставки.
Сетон-Томпсон хорошо знал нравы животных, поэтому у него замечательно получались сценки, показывающие особенности их поведения. Вот выяснение отношений между котами:
Жёлтый ступил вперёд на полдюйма. Теперь усы их смешались. Ещё шаг — и носы их чуть не столкнулись.
— Я-у-у! — злобно прорычал жёлтый.
— Я-а-а-а-а! — взвизгнул чёрный, отступая на тридцать вторую часть дюйма.
Жёлтый воин ринулся вперёд и вцепился в него.
Жизнь в богатом доме не сделала кошку счастливой, ведь ей нужна была свобода. И наконец настала «четвёртая жизнь». Негр, которого она считала врагом, оказался единственным её другом.
Шерсть её по-прежнему шелковиста и прекрасна. Она числится в первых рядах кошачьей аристократии. Продавец печёнки чрезвычайно почтителен с ней. Даже вскормленная на сливках и цыплятах кошка хозяина ломбарда не занимает такого положения, как Королевская Аналостанка. А между тем, несмотря на всё её благополучие, общественное положение, королевское звание и поддельный аттестат, она никогда не бывает так счастлива, как в то время, когда ей удаётся улизнуть в сумерки и порыскать по задворкам, потому что в глубине души она осталась и всегда останется грязной трущобной кошкой.
Все книги Сетона-Томпсона открывают тайный мир животных, показывая, как они находят себе пропитание, спасаются от врагов, заводят семьи, в каких отношениях находятся с людьми. «Домино», «Красношейка», «Мустанг-иноходец», «Серебряное пятнышко», «Лобо», «Мальчик и рысь» и другие рассказы были прочитаны с упоением. Особенно я восхищалась кроликом по прозвищу Боевой Конёк — его прыгучестью, бегучестью, ловкостью, храбростью и сообразительностью. Эти чудесные произведения мог написать только человек, прекрасно знающий диких обитателей лесов и полей, гор, степей и городов, влюблённый в живую природу.
Я безмерно благодарна маме и папе за то, что они покупали много детских книг, читали мне, рассказывали, рассматривали вместе со мной иллюстрации, приучали ценить и любить книгу. Когда вспоминаю детство, среди ряда картин обязательно возникает та, где родители, молодые и красивые, стоят на фоне книжных стеллажей.
Каждая хорошая книга добавляла что-то в копилку знаний, представлений, эмоций, переживаний. В нашей домашней библиотеке было немало книг о животных. Бóльшая их часть, изданных в основном в конце 60-х и в 70-х годах, сохранилась.
Одна из них — «Звуки земли. Рассказы о птицах». Её автор, Иван Соколов-Микитов, пишет:
Прислушайтесь хорошенько, стоя в лесу или среди пробудившегося цветущего поля, и, если у вас сохранился чуткий слух, вы непременно услышите чудесные звуки земли, которую во все времена люди так ласково называли матерью-землёю. Будь это журчание весеннего ручейка или нахлёст речных волн на береговой песок, пение птиц или гром отдалённой грозы, шелест цветущих луговых трав или треск мороза в зимнюю ночь, трепетание зелёной листвы на деревьях или треск кузнечиков у протоптанной луговой тропинки, взлёт жаворонка и шум хлебных колосьев, тихое порхание бабочек — всё это бесчисленные звуки земли, слышать которые люди городские, оглушённые шумом машин, отвыкли.
Я хоть человек городской, но птиц всегда любила, восхищалась красногрудыми снегирями, с радостным любопытством разглядывала сорок в бело-чёрном наряде и шустрых синичек, удивлялась сообразительности и пугливости воробьёв, уму ворон и их упрямому характеру. А вот какие они звуки издают? Как бы их назвать? Чириканье, стрекотание, пение, карканье... А ещё?
Об этих звуках можно прочитать в книге Николая Никонова «Певчие птицы».
Чем больше колен в песне, чем они чище, многословнее и приятнее для слуха, тем выше ценится птица. Среди колен различают:
пиньканье — «пинь», «пиньк», «финь»;
тевканье — «тек», «чев», «тев»;
колокольчик — «тинь», «зинь», «цвинь»;
раскат — например, как у соловья — «чо-чо-чо-чо»;
россыпь, или дробь, — быстрое повторение одного слова в одном тоне (кенар или камышевка-сверчок);
щёлканье — короткие щёлкающие звуки (соловей, реполов);
ручеёк — льющиеся неопределённые колена (садовая славка);
свисты — отдельные красивые сильные звуки (соловей, певчий дрозд, иволга).
Простите за длинную цитату. Не хочется обрывать на полуслове писателя, рассказывающего о звуковом богатстве птичьего мира.
Всякие режущие слух, чавкающие, трескучие и скрипящие колена и слова называют помарками и полупомарками. Начало песни у охотников именуется «почином», а последнее колено «концовкой» или «росчерком» (например, у зяблика). Короткие промежуточные «полуслова», вставляемые птицей между строфами, называются «оттолчкой». Иногда следующие друг за другом одинаковые группы колен именуются «веретёнками».
Нашла запись голоса соловья, слушаю — это такая прелесть... Чистые ясные звуки, кажущиеся хрустальными.
В книге Ивана Заянчковского «Наследство и наследники» много говорится о птицах и их повадках.
Учёный-популяризатор пишет о самоотверженном труде крылатых родителей, выкармливающих своих птенцов.
Летом можно увидеть, как кормящий детей скворец буквально сваливается от изнеможения. В жару, утомлённый непрерывными полётами за добычей для детей, он нередко лежит, распластавшись в траве, отдыхает и набирается сил. Проходят считанные минуты — и скворец опять в полёте: у него, наверное, в ушах звучат писк и крик голодных детей, а в глазах — мерещатся их жёлтые рты.
Вот птенцы подросли. Теперь родителям нужно научить детей летать, искать себе корм, узнавать друзей и врагов, избегать опасностей. Это касается не только птиц, но и нас, людей: нам тоже ой как нужно вовремя приучить ребёнка к самостоятельности. Что делают скворцы? Их дети не хотят покидать родного гнезда, хотя уже окрепли и ростом стали с родителей. Тогда их папа и мама идут на хитрость. Вот как пишет об этом зоолог Заянчковский:
Поймав муху, какого-нибудь жучка или червяка, взрослый скворец подлетает к скворечнику, садится возле летка и, показав птенцам добычу, отлетает на соседний сук. Выманивает детей на улицу. Пора, мол, уже самим летать, самим себе пищу добывать. Глядишь, какой и вылезет из домика. Покачается на жёрдочке молодой храбрец, потрепещет крыльями и, нечаянно сорвавшись, летит на соседнюю ветку или дерево. А мама и папа туда же, и премию в рот кладут — за храбрость. Так и вылетают скворчата из родительского дома.
Ей-богу, нам есть чему поучиться у скворцов.
В книге Заянчковского о сложных для ребёнка биологических законах рассказывается доступно, понятно, с множеством примеров из жизни.
Конечно, в раннем детстве научно-популярную литературу трудно воспринимать, так что тут лучше подойдут истории в сказочном духе, когда животные говорят, мыслят и чувствуют, как люди. Одна из них — повесть Ганса Фаллады «Фридолин, нахальный барсучок».
Писатель с иронией повествует о барсучьем семействе, главой которого была матушка Фридезинхен. Она порой рассказывала своим детям (Фридолину, Фридриху, Фриде и Фридерике) об их отце Фридере, которого за угрюмый нрав и постоянную ворчливость высоко чтили среди барсуков.
Барсуки ведь так же ценят угрюмость, как люди — приветливость и радушие. Чем меньше барсук нуждается в своих сородичах, тем более он уважаем, а уж превыше всех, учила матушка Фридезинхен своих детей, мы ставим барсука, которого вообще никто не слышит и не видит.
Одиночество, покой, обильная еда и сладкий сон — вот барсучье счастье. Оставшись вдвоём с Фридолином, матушка поучает его:
— Хочу, чтобы ты умер в самом преклонном возрасте, в уютной, мягко выстланной мхом норе.
— Я всё сделаю, как ты велишь, мама! — ответил сын, потеревшись рыльцем о мордочку Фридезинхен.
К этому времени Фриду утащила щука, а Фридриха — сова, Фридерика же ушла жить в собственное жилище. Мать-барсучиха на свою голову выучила сынка, и в один прекрасный день Фридолин выставил её из норы. Мир в семье был нарушен, а ведь именно по нему все они и получили свои имена (Der Friede — ʻмирʼ).
Но в мире живут не только барсуки, он велик и вмещает в себя самых разных существ. Хитрый, ловкий, наглый лисёнок Изолайн выжил Фридолина из норы, обгаживая её каждый раз, как барсук уходил по своим делам. Жить в этой вони Фридолин просто не смог. То-то сверкал зелёными глазами лисёнок, то-то пылала его рыжая шерсть, а пышный хвост стоял торчком от торжества.
Пришлось барсуку перебраться в новые места, где он встретился с людьми, собаками, коровой, где постоянно ворчал из-за треволнений и неудобств.
«Даже огорода своего эти двуногие не умеют содержать в порядке! — подумал он. — И зачем только такие твари существуют на свете?»
Мне иногда кажется, что я произошла не от обезьяны, а от барсука: каждый день ворчу. То жарко, то холодно, то от мужа табаком воняет, то картошка пригорела, то дочка целый день ничего не пишет, то соседи шумят, то в подъезде кто-то окурки разбросал... Нет в мире совершенства! И это ещё до того, как прочитаны новости в Интернете.
Зато когда мы выходим кормить кошек, живущих в подвале соседнего дома, когда вижу двух рыжих котов, трёхцветную кошку-бабушку, её дочку и внучку, чёрных и трёхцветных котят, радуюсь, что они живут на свободе, что у них дружная семья, что матриарх учит котят лазать по деревьям, прятаться, подползать к добыче, избегать опасности. Когда вижу воробьёв, прыгающих в кустах, доверчивых голубей, внимательных галок, уверенных в себе ворон, когда слышу птичьи голоса, чувствую умиротворение, как барсук, который нашёл заросли кукурузы.
Оказавшись на кукурузном поле, Фридолин мысленно примирился с посадившими её людьми:
— Сладенькое ты моё растение! Хвала тебе, моё прекрасное! Вечно ты будешь наполнять моё брюшко сладчайшим соком! На сей раз я хвалю даже это отвратительно пахнущее двуногое, чьи следы чую тут повсюду. Да, на сей раз я хвалю и двуногое: ведь для меня одного засадило оно эту полоску, для меня одного ухаживало и выращивало Сладенькое. В этот час я хвалю и тебя, создатель всех зверей на земле.
Были в моём детстве книги не только о животных, но и всякие другие, в которых, однако, четвероногим тоже уделялось много внимания. Я училась в пятом или шестом классе, когда у нас дома появился роман Януша Пшимановского «Четыре танкиста и собака». Мне очень понравился герой, который в начале произведения был ещё щеночком.
Янек вытащил из широкого кармана куртки Шарика, детёныша Муры, щенка с тяжёлой головой и большими пушистыми лапами. Янек назвал его Шариком потому, что, когда пёс появился на свет, он и в самом деле был похож на косматый клубок пепельно-серой шерсти.
Мать Мура погибла в схватке с кабаном, и малыш остался один. Нет, не один, ведь рядом были люди — его новая семья. Хотя Шарик был настолько мал, что помещался в кармане куртки Янека, он уже мог считаться настоящей собакой, другом человека, и своей жизнью охотники были обязаны его реакции.
Вдруг маленький Шарик, кувыркавшийся рядом во мху и листьях, настороженно тявкнул и заворчал, учуяв, видно, какого-то крупного зверя. Это тявканье прозвучало забавно-пискливо, как возглас ребенка, который, подражая взрослым, кричит «Пожар!».
— Смотри ты, — сказал старик Янеку, держа в руках кусок мяса, — как большой, лает…
Охотник не успел договорить, как увидел плоский кошачий лоб, рыжие бакенбарды, две лапы в листве и длинный упругий хвост, который яростно хлестал по бокам. К сожалению, тигр был людоедом, он уже привык к вкусу человечины, так что охотникам пришлось его убить. А остерёг их Шарик.
— Дай-ка сюда этого мальца.
Янек взял щенка за шиворот, поднял вверх и подал его старику. Шарик сидел на широких, покрытых шрамами ладонях, словно шмель в чашечке мальвы. Семёныч раздвинул ему губы, заглянул в пасть, а потом стал чесать за ушами по шерсти, намокшей от дождя.
— Добрый, добрый пёс из тебя вырастет.
Я открывала страницу и переносилась куда-то далеко, переставая замечать то, что творилось вокруг. Когда второй раз подряд сожгла яичницу на сковородке, рассерженная мама выхватила книгу из моих рук, рывком открыла форточку на кухне и выбросила книжку. Я в ужасе подошла к окну, посмотрела вниз — томик лежал на снегу. Быстро оделась, выбежала на улицу — книги и след простыл. А ведь был тёмный вечер, и вроде прохожих никого. Но хорошая книга в советское время считалась лучшим подарком. Как я горевала...
В 1972 году в издательстве «Детская литература» вышла книга Максима Зверева «Хозяин небесных гор». В ней повести и рассказы об архарах, кабанах, верблюдах, сайгаках, волках, барсах.
Кстати, фамилия этого писателя напомнила мне об одном забавном наблюдении. Не помню точно когда, но однажды я заметила, что, случается, фамилия автора книги тематически совпадает с её содержанием. А когда, учась в аспирантуре, стала работать с каталогами в публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, то порой поражалась этому совпадению: какой-нибудь Лебедев писал о птицах, Рыбинцев — о рыбах, Комаров — о насекомых, и так далее. Когда же через пару лет нашим соседом по подъезду стал преподаватель Карасёв, мы узнали, что он пишет диссертацию о карасях! Смеялись несколько дней.
Писатель Зверев со знанием дела написал о зверях. Вот фрагмент из его рассказа «Хозяин небесных гор»:
...Огромный барс бесшумно вскочил на камень. Его светло-серое в чёрных пятнах тело почти незаметно на камне. Вершина горы упрятана в облаке. Барс будет ждать, пока ветер унесёт облако. Вот подул лёгкий ветерок. Клубы дыма заколебались, южный склон очистился, и на нём показались горные козлы. Дрожь пробежала по телу зверя, измученного голодом. Когти вцепились в выступы камня, нервно завилял кончик хвоста.
Барсу не повезло: его заметил улар (горная индейка) и громким свистом предупредил всех вокруг о смертельной опасности. Один миг — и козлы бросились вниз и скрылись за уступом скалы. Я сочувствовала барсу, хотя и жалела архаров. Но как же жить, если ты родился хищником и не можешь есть траву? По крайней мере, барс убивает, только когда голоден, чтобы выжить, а не охотится для забавы и развлечения, как это делают современные люди.
О хищниках, несправедливо оболганных двуногими, написал Фарли Моуэт в книге «Не кричи: „Волки!”».
Оленей карибу в Канаде беспощадно истребляли люди, но во всех отчётах главной причиной падения поголовья копытных назывались волки. Молодой биолог, которого правительство послало разобраться в ситуации, многое узнал от индейца Утека, а его постоянные наблюдения привели к тому, что он полюбил волков, этих умнейших животных, с их сложной социальной жизнью, дал им имена и сделал героями своей книги.
Я обратил внимание, что разнообразие и диапазон голосовых средств Георга, Ангелины и Альберта значительно превосходят возможности всех известных мне животных, за исключением человека. В моих полевых дневниках зарегистрированы следующие категории звуков: вой, завывание, хныканье, ворчание, рычание, тявканье, лай. В каждой из этих категорий я различал бесчисленные вариации, но был бессилен дать им точное определение и описание.
Однажды Утек прислушался и шепнул биологу: «Слушай, волки разговаривают». Острый слух индейца уловил далёкие звуки. Волк по кличке Георг откинул голову назад и завыл вибрирующим воем, который вначале был низким, а закончился на предельно высокой ноте. Довольный Утек перевёл:
— Волки говорят: «Карибу пошли!»
Оказывается, волк с соседнего участка не только сообщил, что олени двинулись на юг, но и указал, где они сейчас находятся. Более того, и это было для биолога чем-то невероятным, этот волк сам оленей не видел, а только передал информацию, полученную им от волка, живущего ещё дальше. Георг, который её услышал и понял, в свою очередь передал добрую весть другим сородичам.
Биолог был скептически настроен, однако индейцы быстро собрались и ушли в направлении, указанном волками, а потом вернулись с добычей. Только в отличие от волков, которые оздоровляли оленье стадо, поедая слабых и больных, люди убивали самых больших и жирных карибу.
В книге Фарли Моуэта немало смешных эпизодов. Однажды он несколько часов наблюдал за озом (песчаным валом), где жили волки, но никто из них не показывался. Тогда ему приспичило сходить в туалет.
Странное создание человек. Один-одинёшенек в утлом челноке в безбрежном океане или в дебрях дремучего леса он, оправляясь, делается необычайно чувствительным к тому, что его могут увидеть. В этот весьма деликатный момент только очень самоуверенные люди (степень надёжности уединения роли не играет) способны не оглянуться.
Вы уже поняли, кого увидел биолог, оглянувшись. Да-да, взрослые волки расположились прямо за его спиной, в каких-нибудь двадцати шагах, и с любопытством разглядывали двуногого, спустившего штаны. Причём было заметно, что они устроились тут давно и с удобством.
Человеческая психика — забавная штука. Про других обстоятельствах я, вероятно, остолбенел бы от страха, и вряд ли бы кто меня осудил. Но в этой необычайной ситуации первой моей реакцией было сильное возмущение. Я повернулся к волкам спиной и дрожащими от досады пальцами стал торопливо приводить в порядок свой туалет. Когда пристойность (если уж не достоинство!) была восстановлена, я закричал на волков со злобой, изумившей даже меня самого: «Кш-ш! Какого чёрта вам здесь нужно, вы... вы... бесстыжие наглые твари! А ну — убирайтесь прочь!»
И волки всё поняли и убрались восвояси.
Эту заметку можно продолжать и продолжать, ведь книг о животных не счесть, да и в детстве я прочитала их столько, что все не упомнишь. Но пора же и честь знать и вовремя убраться, как это сделали Георг, Альберт и Ангелина — удивительная волчица, которой и посвящается книга Фарли Моэута.