Советская страна читала много. Вы скажете: так это касалось только интеллигентов... Нет, не только. Книжные магазины никогда не пустовали, там было много художественной, публицистической и научной литературы, и читающая публика была самой разношёрстной. Помню, как в начале 80-х в книжный магазин ввалилась толпа женщин в грязных спецовках. Они стали оживлённо хватать книги, и одна из них зычным голосом крикнула своей подруге, только входящей в дверь магазина: «Райка, иди скорей, тут Джона Лондóна дают!»
Тогда же, в начале 80-х, моя тётя наблюдала в этом магазине такую неприглядную картину: один пожилой уже мужчина, представительного вида, с бородой, тронутой проседью, долго листал какую-то книгу, а потом, думая, что его никто не видит, сунул её за пазуху и ушёл как ни в чём не бывало. Тётя еле сдержалась, чтобы не сказать ему: что же вы делаете? Но... Неудобно же уличать в воровстве своего бывшего преподавателя. Кстати, в это время он был и моим преподавателем, читал у нас, филолухов-первокурсников, античную литературу. И обаяние человека, вдохновенно говорившего на лекциях об эпосах Гомера, заметно потускнело.
Книги в советское время так ценили, что порой крали. Да-да. У нас тоже не одну книгу свистнули. Да я и сама грешна, ну, невольно, можно сказать.
Родительская библиотека была большой и постоянно пополнялась, но, естественно, не могла охватить всё, что печатали. Моя тётя тоже собирала книги, и я время от времени к ней наведывалась и что-нибудь брала почитать. Конечно, с возвратом.
Однажды (было мне лет десять) взяла так книжку Кира Булычёва «Чудеса в Гусляре».
Маленькая, пухленькая, в мягкой обложке, она была удобной и какой-то уютной, а рассказы в ней меня просто очаровали. Они манили в неизведанные миры, которые отправлялись открывать бесстрашные люди, в основном учёные. А для меня слово «наука» тогда было просто магическим. Булычёв в меру своей фантазии описывал эти чужие планеты с удивительной жизнью.
В рассказе «Избушка» доктор Павлыш как раз с ней и сталкивается. Космический корабль вынужденно сел на неизвестную планету земного типа и превратился в кучу покорёженного металла. Капитан и механик погибли при посадке, корабельный врач остался жив. Остальные члены экипажа лежат в анабиозных ваннах, но через два месяца автономный блок питания перестанет действовать.
Страшная тварь вылетела из колючих зарослей, подступавших к пляжу, и уселась в тени корабля. Тварь была ростом с собаку, но хрупка и члениста. Она пристально смотрела на Павлыша печальными стрекозиными глазами. Мошкара смерчиком замельтешила над ней. Тварь наконец приняла решение, подпрыгнула и принялась биться об обгоревший бок корабля, словно комар об оконное стекло.
Врач думает, как ему поступить, что его ждёт.
Павлыш представил себя старичком в рваном измызганном скафандре. Старичок выходит на лесенку перед вросшим в серый песок кораблём и кормит с ладони членистых тварей. Они толкаются, мешают друг дружке и глядят на него внимательно и строго. Потом старичок возвращается в чистенькую, ветхую кабинку, убранную сухими веточками, и, подслеповато щурясь, раскрывает дневник…
Планета была молода, и всё живое на ней беспрестанно вело борьбу за существование: сожри, или сожрут тебя. Вдруг Павлыш увидел вдалеке огонёк. Он так приятно светил, словно там была избушка, которая его гостеприимно поджидала. И доктор отправился туда на свой страх и риск. Если там автоматический маяк, то есть и возможность связи, и команду спасут. Он шёл по песку, потом в воде, постоянно спасаясь от всяких местных тварей. Скафандр всё равно прокусили, раненая нога болела, пришлось дышать местным воздухом, от которого кружилась голова.
А когда-нибудь здесь будут жить люди, думал Павлыш. Построят дома и дороги, может быть, назовут какую-нибудь из улиц именем «Компаса». Длинными вечерами станут приходить на берег моря по тропинкам, проложенным в кустарнике, любоваться полосатым солнцем, зелёной водой, и приручённые твари будут присматривать за детьми или восседать на хозяйских плечах. Люди ведь быстро умудряются ставить всё с ног на голову. Может быть, даже начнут собирать зелёную паутину с водорослей и изготовлять из неё изящные шали, вечные, переливчатые, лёгкие. А пока он, Павлыш, ковыляет по песку и его преследуют совершенно неприручённые твари, не ведающие, что человек — царь природы, они полагают, что он всего-навсего потенциальная падаль. Совершенно один…
Теряя сознание, сопротивляясь из последних сил местной фауне, Павлыш добрался до автоматического маяка.
Когда-то давно люди в тайге, уходя из затерянной в глуши избушки, оставляли в ней запас соли, спички, патроны — они могли пригодиться заблудившемуся путнику. И эти радиомаяки по традиции так и звались избушками. Неизвестно, кто и когда придумал это название, — привилось.
Герой спасся, подлечил ногу, отправил сигнал бедствия, узнал, что через неделю прибудет космический корабль. Можно было совершенно спокойно оставаться в чёрном кубе маяка, но где-то в покорёженной громаде были его товарищи, и Павлыш похромал обратно.
Такие рассказы мне ужасно нравились. Это как у Грина: несбывшееся зовёт нас...
Рассказ «Такан для детей Земли» из этого же сборника Булычёва привёл меня тогда, в детстве, в полный восторг. Я всё старалась представить себе его — жителя фантастической планеты Зии.
Такана поймали канские охотники и принесли в деревушку у водопада, привязав за ноги к гибким слегам. Он ещё не умел летать. Такана не добили, потому что зимней ночью в деревню приезжал начальник поста в Дарке и сказал, что за живого такана можно получить много денег.
Так это существо оставили в деревне, его рана затянулась, и он пасся вместе с длинноногами. Дочка старосты подкармливала его и смотрела, чтобы такана не обижали. Я всё думала: какой же он, этот такан, если у него густая золотистая шерсть, а его крылья кажутся стеклянными? Даже аборигены мало что знали о нём. И вот молодого такана поймали.
Такан за месяц подрос и догнал своих сверстников длинноногов. Он узнал старосту и подошёл, когда староста его позвал. Приподняв голову, он глядел на нас большими золотистыми глазами. Он был очень мил, и мне даже стало жалко, что на Зие не знают той сказки. Оказывается, она всё-таки существует в шестнадцати парсеках от Земли.
Такана решили везти на Землю. Сначала нужно было всё подготовить, чтобы ему было чем питаться на чужой планете, и дождаться космического корабля. Рассказчик по вечерам разговаривал с таканом, они привязались друг к другу.
— Слушай, — говорил я. — Мы должны делать людей счастливыми. Такая у нас задача. У нас с тобой.
Такан склонял голову набок. Он не верил мне. Ресницы его, длинные и прямые, как шпаги, скрещивались, если он прищуривался.
— Дети должны верить в сказки, — говорил я. — Они ждут тебя, потому что ты сказка. Ты олицетворяешь для них доброту и верность. Поедем со мной на Землю. Я прошу тебя.
— Хорошо, — сказал он однажды. У него прорезались крылья. Они чесались, и он исцарапал их остриями стены в комнате.
— Представляешь, — говорил я. — По всем каналам телевидения объявят, что ты прилетел. И все придут посмотреть на тебя.
Такан положил мне на колени тяжёлую тёплую голову.
— Тебе понравится наша трава. Она совсем такая же, как в горах.
Как мне хотелось быть на месте рассказчика...
А такану было плохо в городе, и его временно перевели в зоопарк.
В загоне росли деревья и было болотце с подогревом воды. В болотце возились в иле волосатые птицы, и иногда из воды выпрыгивала трёхрукая рыба. Птицы дрались и верещали. Посетители приходили в парк семьями, оставляли червяков у ворот. Они приносили с собой коврики и кастрюли. Посетители разглядывали золотистое пятно в тени деревьев, но больше интересовались волосатыми птицами, потому что на Земле и на Зие совсем разные сказки. И в их сказках главными героями были огненные змеи и волосатые птицы.
В зоопарке такану стало ещё хуже, и чудесное животное погибло бы, но тут дочка старосты привезла горной травы, чтобы помочь такану, и он пошёл на поправку. Затем был долгий перелёт на Землю. На борту космического корабля у одной девочки оказалась нужная книга, и рассказчик прочёл её такану, а тот удивился, до чего же он похож на книжного героя. А на Земле миллионы детей уже с нетерпением ждали чудо из чудес — ожившего героя любимой сказки.
Вы уже наверняка догадались какого.
В сборнике были разные рассказы: щемящие от невозможности что-либо изменить, когда встречаются представители разных миров («Поделись со мной», «Снегурочка», «Освящение храма Ананда»), утверждающие гордое звание человека (такие, как упомянутая «Избушка»), ироничные, позволяющие с помощью фантастики как приёма поговорить о насущных земных проблемах (рассказы из цикла о Великом Гусляре).
Так я держала полюбившуюся книгу где-то месяц, перечитав её несколько раз. Пора было возвращать. И тут она пропала! Я нигде не могла её найти, перерыла все полки на стеллажах. Нет книги, хоть тресни. Как я переживала... А главное, как сказать об этом тёте? Она ведь подумает, что я её просто присвоила. Стыдно — ужас. Ну, повинилась перед тётей, сказала, что потеряла. Она только вздохнула.
А где-то через месяц затеяли мы генеральную уборку, стали книги все вытаскивать, полки протирать, и она нашлась — завалилась за второй ряд томов. Я и обрадовалась, и огорчилась. Столько переживаний из-за этого сборника было! Рассудив своей глупенькой головой, что книга всё равно считается потерянной, я её себе и оставила. Так тёте и не сказала. Может, ещё скажу. Только пока — тсс! Молчок!
Будучи студенткой, я проходила две педагогических практики: одну в четвёртом классе, другую в восьмом (в разные годы, естественно). С четвероклашками всё было довольно просто, а вот с восьмиклассниками пришлось повозиться, хотя и там мои уроки литературы проходили очень хорошо. Чтобы ребята больше читали, я приносила из дома книги, расписывала, какие они интересные, давала им, отмечая, конечно, кому именно какую книгу выдала. Постепенно все всё вернули, и только одна девочка никак не приносила мне роман Ивана Ефремова «Таис Афинская». Обещать обещала, но приносить не приносила. Так она его и зачитала. Я понимаю: понравился, не захотела отдавать. Но совесть-то надо иметь! (И это я морализирую, я, сама присвоившая себе тётину книгу...)
Ефремовский роман мне очень нравился, я его не раз перечитывала, а так как книга была ещё и с дарственной надписью и подписью директора школы, которую я окончила, то она мне была особенно дорога.
Античностью я увлекалась с детства.
Мне было девять лет, когда мамина знакомая подарила мне книгу Николая Куна «Легенды и мифы Древней Греции». С каким наслаждением я её читала и перечитывала! Боги и герои стали моими невидимыми спутниками, я постоянно о них думала и знала многие мифы чуть не наизусть, хотя далеко не всё понимала, а кое-что просто путала.
Когда через полгода после знакомства с этой книгой я заболела какой-то противной простудой и лежала с высокой температурой, вдруг сочинились стихи и я без конца их напевала. Даже спустя полвека кое-что помню:
В царстве подземном Аид,
Очи его так сверкают.
Вешает души Аид,
В тёмный Тартáр их бросает.
(Это куплет.)
Аполлон же на кифаре с музами играет,
Ну, а Зéвес в дальний путь
Гéрмеса посылает.
Ну, а Зéвес в дальний путь
Гéрмеса посылает.
(Это припев.)
В «Легендах и мифах...» не были проставлены ударения, так что многие имена я произносила на свой лад. Прошу прощения за эти и другие неточности. Главное — под влиянием книги Николая Куна моё воображение заиграло новыми красками.
И вот мне по окончании десятилетки подарили книгу о Древней Греции и Древнем Египте, походах Александра Македонского, его спутниках (гетайрах) и свободных женщинах (гетерах), к числу которых принадлежала и несравненная Таис.
Сам автор в предисловии написал так:
Выбор эпохи для настоящего романа сделан не случайно, однако и не совсем под влиянием удивительной личности Александра Македонского. Меня интересовало его время как переломный момент истории, переход от свирепого национализма V–IV веков до нашей эры к более широким взглядам на мир и людей, первым проявлениям общечеловеческой морали, появившимся в III веке со стоиками и Зеноном.
Ефремова интересовали остатки матриархата — древнейшие религиозные культы, связанные с великой богиней-матерью, и, чтобы показать их, он ввёл в повествование женщину, которая могла быть к ним допущена, могла их видеть, а в некоторых принимать участие. Вспомнив рассказы о Таис Афинской, поджёгшей Персеполис, которые есть у Плутарха, Арриана, Диодора и других древних авторов, писатель сделал главной героиней своего романа гетеру высшего класса — умную, образованную, необыкновенно красивую.
Ефремов пишет:
Гетеры, особенно афинские, были женщинами выдающегося образования и способностей, достойными подругами величайших умов и деятелей искусства того времени. Самое слово «гетера» означает «подруга», «товарищ». По новейшим правилам следует писать «гетайра», но мне пришлось оставить прежнее название, а гетайрами именовать близких товарищей Александра, чтобы избежать путаницы. Подобно современным гейшам Японии, гетеры, владея знанием искусства, развлекали, утешали и образовывали мужчин, не обязательно торгуя телом.
Духовная жизнь того времени была немыслима без поэзии и искусства, поэтому эллины любовались красотой храмов и скульптур, знали наизусть стихи талантливых поэтов. А ещё они очень ценили красоту человеческого тела, поэтому так много было статуй, картин и фресок, посвящённых олимпионикам (и вообще атлетам), танцовщицам и гетерам. Таис в семнадцать лет считалась знаменитостью Афин: её искусство в танцах, образование, знание истинной красоты, вещее сердце и особая, чарующая привлекательность заслужили ей прозвище «четвёртой Хариты».
По поводу древних обрядов Ефремов пишет:
Некоторые события романа могут показаться читателю невероятными, например обряд поцелуя Змея. Однако он описан мною документально. Имеется фильм обряда, снятый в тридцатых годах нашего века в Северной Бирме известным кинопутешественником Армандом Денисом.
Это автор о ХХ веке, как вы поняли. В главе «Мудрость Эриду» Ефремов рассказывает о тантрическом обряде, который исполняет Нагини, повелительница змей.
Снова повторилось раскачивание и пение, жрица с красотой и соразмерностью танцовщицы, переступая босыми ногами, приближалась к змею. Улучив момент, она взяла обеими руками его голову, поцеловала и опять отпрянула. Змей бросался с едва заметной глазу быстротой, но всякий раз повелительница змей точно угадывала его намерение и отстранялась ещё быстрее. Трижды молодая женщина целовала змея в голову, с непостижимой лёгкостью ускользая от его укуса или подставляя змею край своего передника, куда он погружал свои длинные ядовитые зубы.
Иллюстрации в книге удачно дополняли написанное, предлагая увидеть то, что стояло за книжными строчками. И хотя картины, нарисованные нашим воображением, всегда отличаются от вúдения художника, эти два образных потока, как мне кажется, не мешают друг другу. Вот иллюстрация к сцене танца волос. Эгесихора была подругой Таис, хотя многим это казалось удивительным.
Странная дружба спартанки и афинянки, — сказал Александр. — Спартанцы считают афинянок безмозглыми куклами, полурабынями, запертыми в домах, как на Востоке, без всякого понимания дел мужа. Афинянки же называют лакедемонянок похотливыми жёнами лёгкого поведения, плодящими тупых воинов.
— И оба мнения совершенно ошибочны, — засмеялась Таис.
Мне очень нравился пафос книги, возвышенный настрой автора, когда он писал о минувших временах. Сам Ефремов был знатоком истории, археологии, палеонтологии, культуры древних народов. Он всё время старался приподняться над действительностью, увидеть лучшее в человеке.
Таис спрашивает Александра:
— Что же принесла тебе встреча?
— Память о красоте!
— Везти сову в Афины! Разве мало женщин в Пелле?
— Ты не поняла. Я говорю о той, какая должна быть! Той, что несёт примирение с жизнью, утешение и ясность. Вы, эллины, называете её астрофаэс — звёздносветной.
Думаю, нужно объяснить восклицание Таис.
Город Афины получил своё название от имени богини мудрости (государственной мудрости и справедливой войны) Афины, которую греки называли совоокой, атрибутами которой считались змея и сова. Так как на афинских монетах обычно чеканили изображение совы, то поговорка «везти сову в Афины» означала примерно то же, что русская поговорка «ехать в Тулу со своим самоваром», то есть бесполезное, бессмысленное действие.
Вот отрывок из романа Ефремова, где видно, что совами называли монеты:
Встряхивая коротко стриженными жёсткими волосами, вошла Клонария — рабыня.
— Там пришёл этот, — голос девушки дрогнул от глубоко укоренившейся ненависти к торговцу человеческим товаром.
Таис вернулась к жизни.
— Возьми шкатулку с деньгами, отсчитай на три мины сов и дай ему.
Рабыня засмеялась. Таис улыбнулась и жестом приказала ей подойти ближе.
— Посчитаем вместе. Три мины — сто восемьдесят драхм. Каждая сова — четыре драхмы, всего сорок пять сов. Поняла?
Для Таис характерны благородные поступки. Так, проходя мимо рынка рабов, она покупает рабыню только потому, что видит лицо человека, обученного читать, воспринимать искусство и осмысливать жизнь. Божественное разумение (теоноя) оставило след на этом лице. Вернув девушке, ставшей военной добычей, спокойствие и человеческое достоинство, Таис дарит ей свободу.
Узнав, что спартанский полководец из ревности убил её любимую подругу Эгесихору, Таис не боится выступить против него с обвинениями, хотя рискует жизнью.
Даже захотелось перечитать — так много мыслей содержит в себе эта книга, наполненная историческими сведениями, но не ставшая от этого скучной. И её я, к сожалению, лишилась.
Моя мама тоже давала почитать книги своим знакомым, и не все их отдавали. Например, от шеститомника Александра Грина остались только четыре тома, а два осели у кого-то в домашних библиотеках.
Мне очень нравится это издание с иллюстрациями Саввы Бродского. В нём и рассказы разных лет, и натуралистически-страшная «Автобиографическая повесть», и романтически-возвышенный роман «Бегущая по волнам»...
Когда-то, кажется, в «Литературной газете», я прочитала, что Ахматова презрительно относилась к произведениям Грина, называя их переводами с неизвестного. Я не страдаю пиететом в отношении Ахматовой, и творчество Грина мне нравится, хотя оно, конечно, художественно неоднородно. Его проза бывает очень поэтичной. Вот фрагмент из «Бегущей...»:
Переезжая из города в город, из страны в страну, я повиновался силе более повелительной, чем страсть или мания. Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовёт нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватясь и дорожа каждым днём, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты? Между тем время проходит, и мы плывём мимо высоких, туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня.
Нельзя жить только сиюминутными заботами — мы способны разумом объять Вселенную, выйти за границы нашей обыденности. Об этом и напоминает Грин.
И меня, в общем-то, не удивляет, что два томика из собрания сочинений Александра Грина кто-то из маминых знакомых зачитал до полного присвоения: ну не смогли люди с ними расстаться.
Я была свидетельницей тому, как в позднесоветское время многие с энтузиазмом становились членами общества книголюбов, так как после просветительских лекций в читательских клубах можно было купить хорошие книги.
Но и в обычных книжных магазинах была масса интересных изданий. Во времена своей юности я часто заходила в один из них, сначала смотрела художественные новинки, а потом всё подряд, вплоть до узкоспециальных медицинских книг. Просто читала названия, открывала и листала, чтобы схватить суть. И многие так приходили и медленно передвигались по залу от полки к полке, не обязательно что-то потом покупая. Это уже, к сожалению, утраченная культурная практика, связанная с почитанием книги, с культом книги.
В злосчастные 90-е годы этот большой книжный магазин тихо умер, сейчас на его месте целая куча надоевших учреждений, встречающихся на каждом шагу: отделение банка, аптека, центр обучения английскому языку. Как пел Водяной: «Фу, какая гадость!» От книг было гораздо больше пользы. И пусть бы их и дальше крали, лишь бы читали.