Стук в окно ранним утром разбудил Анну окончательно. Петух пропел, а вот заставить себя встать было трудно.
Виной тому бессонная ночь. А причина: скорый отъезд единственного сына. В Армию Лешку забирали, восемнадцать лет исполнилось.
******
У Анны был тяжелейший порок сердца. В 1961 году мало что знали именно о ее диагнозе. «Пороки разные бывают, — объяснил доктор, — про ваш сведений немного», — развёл он руками.
Анна на свой страх и риск в двадцать пять лет все-таки забеременела, и даже мужу ничего не говорила. Беременность протекала идеально, Анюта тихо радовалась. Когда животик стал виден, муж, вдруг заметив, как типично пополнела супруга, в лоб спросил:
— Когда рожать?
Анна, не ожидая вопроса, брякнула:
— К майским. Ой, — спохватилась запоздало, — Петь, боялась я тебе говорить.
— Ань, ты что? Умереть хочешь? Доктор же сказал: нельзя. Какие-то средства тебе посоветовал, чтобы ты не беременела. А ты что ж?
— Петь, будь, что будет. Без ребёночка мне жизнь не мила. У всех девок дети есть. У Ленки вона уже в школу пойдёт, а я ещё и не нянчила. Все едино мне. Что без ребёнка — смерть. Что с ним! Судьба. Все-равно умирать.
Петя вздохнул, обнял жену, прижал к себе!
— Справимся. Бог даст, все хорошо будет.
В то утро Пелагея проснулась раньше обычного. Дел много по хозяйству: корова отелилась. Так Пелагея почти все время рядом находилась. Телёнок такой потешный родился, Борькой его нарекла сразу.
Проснулась, а у калитки Петр Марченко с ноги на ногу переминается. Накинула платок, вышла.
— Тебе чего, Петь?
Пелагея и подумать не могла, что к ней мужчина когда-то придёт.
— Понимаешь, Нюрка моя понесла. Беременная…то есть!
— Рада за вас, — ответила Пелагея.
— Погоди ты поздравлять, — и Петя рассказал ей о своих терзаниях. — А ну, как умрет жена, что ж мне делать? А ребенок без матери как же?
Любил Петя Аннушку без памяти.
Пелагея глянула мимо Петра куда-то, секунд тридцать помолчала, а потом промолвила:
— Не тревожься. Живы будут оба. Только… — женщина замолчала.
— Что? Говори все, как есть. На все готов.
— Через двадцать лет новость тебе будет плохая. Не верь. Иди к такой же как я. Она все скажет и велит, как быть. Послушайся ее, хоть и молодая она будет.
— Пелагея, ничего не понял. Ты мне скажи, сейчас-то что делать? Какие двадцать лет?
— Петя, сейчас иди спокойно домой. До самой глубокой старости твоя Анна доживёт, — помолчала и добавила, — и сын тоже.
— Сын? Ты точно знаешь? — радости Петра не было предела.
Пелагея улыбнулась:
— Крестной позовёшь, не побоишься молвы?
— Не побоюсь. Все! Ты — крестная, договорились! — и убежал.
Сын Лёша родился через пять месяцев. Крестили через сорок дней. Пелагея крестной стала.
******
А в окошко стучала Татьяна Нежина.
«Выйди», — знаком показала она Анне. Анна выскочила на крыльцо, потому что знала, что ездила Татьяна вчера в гости к своей подруге в город. А подруга та вхожа в дом к военкому. Чего все матери в тот год и последующие десять лет боялись? Чтобы не попал сын в Афганистан, на настоящую войну.
— Ой, беда, Анька, беда, — запричитала Татьяна.
Анна схватилась за сердце, стало опять пошаливать, хотя лечение регулярно принимала. Медицина за двадцать лет далеко вперёд шагнула.
— Говори, не томи, —
прикрикнула Анна на соседку.
— Двадцать восьмая команда самая многочисленная, мой Ванька и твой Лешик в ней.
— Ну? — нервы Ани были на исходе.
— Че ну? —
и баба снова зашлась в плаче, —
в Термез их отправят.
— Ой, ну слава Богу! Чего ревешь, дура ты. Термез — наш советский город в Узбекистане.
— Сама ты дура безмозглая. Учебка там. Три месяца, и на войну. Там до Афгана рукой подать.
Анна с размаху села на скамейку рядом с домом.
— Такие сведения секретные. Не может быть, чтобы кто-то просто так раздавал, — прошептала она. Слезы вмиг брызнули из глаз.
— Таки по секрету и дали. Хочешь верь, а хочешь нет. Твоё дело, — поджала губы Татьяна и присела рядом, тоже расплакалась.
— Эх, Анютка, чего могем? Ничего. Чему быть, того не миновать.
И бабы разрыдались в голос.
****
Через месяц Анна получила первое письмо от сына. Хорошее, ободряющее. Очень обрадовало мать, что был на конверте адрес и номер воинской части. Хороший знак. Люди знающие говорили, что пока такой адрес, значит в Союзе сын. Очень удручало Аню и Петю, что из Термеза были письма. Шесть штук получили, и Татьяна ровно столько же получила. А седьмое Ане с номером полевой почты было. Все без слов стало понятно.
Татьяна больше не получила ни одного письма: ни из Термеза, ни из другого места.
А через пару месяцев после последнего пришёл груз двести.
Татьяна сразу умом тронулась, отвезли её в психиатрическую клинику. Вышла она оттуда через месяц абсолютно другим человеком. Да и не человеком даже. Она бесконечно повторяла, что Ване нужно купить карандаши и тетради, он в школу на днях пойдёт. И ещё форменные брюки надо. Обслуживать себя женщина не могла совсем, и ее забрала к себе старшая дочь в соседнюю деревню. Муж ушёл от неё, ещё когда она в психиатричке лежала.
Анна в ужасе перенесла все эти новости, но от Лешеньки письма приходили исправно полтора года. Бабы как-то спросили:
— Ань, а его рукой-то письма писаны?
Аня встала и тихо промолвила:
— Идите-ка домой, бабы. Подобру-поздорову.
Но как только женщины вышли за порог, кинулась к шкатулке с письмами. Просмотрела каждое, перечитала ещё раз, все до единого поцеловала.
«Лешенька пишет, мой сынок сам пишет, живой он, живой», — повторяла мать много раз.
С замиранием сердца Аня вычёркивала каждый прошедший день в календаре. Каждое письмо было праздником, особенно, когда видела сразу руку сына. Появления военных в деревне боялась как огня, а уж если кто-то из них шёл в направлении ее дома, так сразу таблетки глотала и капли пила. Постарела Анна за эти два года, голова окончательно седой стала, на лбу глубокая морщинка скорби заложилась.
Именно в тот день, как был зачеркнут последний день в календаре, пришло письмо от Алексея, в котором сообщал он, что пришёл приказ на него о демобилизации, что буквально в течение нескольких дней отправляют их домой.
«Так что скоро ждите меня, родители мои дорогие. Всем привет от меня передавайте», — заканчивал письмо сын.
Анна пробегалась от радости по всей деревне и всем сообщила о том, что Лёша домой едет. Со всеми деревенскими разделила свою радость и стала ждать.
Неделя прошла, вот и другая к концу подходит, да только Леши нет и нет.
— Петь, ну сколько с того Афгана домой-то ехать? Месяц штоль? Почему Лешки нет до сих пор? Давай в город съездим, к военкому зайдём.
— Сам поеду завтра. Ты это... вон... за скотиной смотри! Дел тебе мало, — распетушился муж.
Потому что ездил он уже в военкомат, и сообщили ему там неприятную новость, что без вести пропали ребята в тот день, когда отправились они на двух машинах по направлению к границе. Семь демобилизованных ребят, два шофёра и офицер как в воду канули.
Не знал Петя, как Ане такое сказать. Понимал муж, что убьёт это его Анечку. Почти два года воевал их сын, ни одного ранения даже не получил, и вот в последний день что-то случилось. Душманы проклятые, наверное, расстреляли машины. Боялся он, что Аня спросит, ведь время не резиновое.
Был у Петра друг закадычный, намного старше, его уж дед Лаврентий звали. На пенсию вышел — вот и дед. Взял Пётр бутылочку беленькой и к нему направился.
— О, Петро, давай-давай, картоха готова. Зойка, стопки неси.
— Опять пьянствовать? — спросила
жена Лаврентия, подбоченясь.
— Зой, ты это... не серчай... — тяжко мне... надо бы с другом погутарить.
Зоя без разговоров скрылась в хате, вынесла стопки, закуску соорудила по-быстрому. Накинула платок на плечи:
— Ну я тогда к Семеновне, а вы гутарьте, мужики.
— Ох, понятливая баба у тебя, Лавруша.
— А то, — Лаврентий любовно посмотрел вслед жене, — ну ты ж не жинку мою хвалить пришёл? Говори, что стряслось.
Пётр разлил по стопкам, махнули, и он коротко, по-мужицки, без единой слезы изложил суть вопроса. Лаврентий внимательно выслушал:
— Петь, ну так мертвым-то его никто не видел. Ждать надо, стало быть.
— Да куды ж ждать, дурья твоя башка. Говорю ж тебе, Анька заподозрила уж неладное. В город ехать требует.
— А ты скажи, съездил, мол, ничего.
— Ну ещё неделя, Лавруша, дальше что? — и Пётр тяжело опустил голову на стол и зарыдал больно и надрывно.
— Ну ты, это... Петро, слышь... не чуди... хорош выть-то! Не баба ж ты! Петро! Семёновна щас выскочит! Би-би-си, мать ее раздери. Петро, ты вот слушай! А помнишь, ты говорил, когда Анютка-то понесла, ты к Пелагее ходил, царствие ей небесное. Что она тогда тебе сказала-то?
Пётр мгновенно вскинул голову:
— Лавруша, друг ты мой любезный. Лаврушенька, да как же это я забыл-то.
И Пётр, схватив свою кепку, унёсся как ураган.
Тася уже спать укладывалась. Она рано ложилась. Людей много приходило к ней с близлежащих деревень: кто за здоровьем, кто мужа неверного вернуть, а кто и корову отыскать.
А в тот день баба Марфа привела свою сестру из соседней деревни. С дочерью беременной у неё проблемы были, и Василиса приходила с околицы. Рыдала полдня, на мужа-алкаша жаловалась. Да что ж Тася может? Ничего. Послушала, посочувствовала, никакого отклика внутри себя не услышала и отправила ни с чем.
А вот и Пётр Марченко пришёл. Вообще странность: не ходили к ней мужики. А все больше бабы, старухи, да девки незамужние.
Пётр прямо взмок весь.
«Видать что-то серьёзное у него! — догадалась Тася. — Давно бы Леше дома надо быть, а нет его. Хотела сказать — завтра приходи. Но Пётр быстро-быстро заговорил:
— Тася, давно, лет двадцать назад я к Пелагее приходил, тетке твоей. Она тогда сказала, что сын у меня родится, она крестной станет. И ты хорошо это знаешь. Лексей у нас народился, а Пелагея крестила его.
Тася кивнула головой в знак того, что помнит тетиного крестника.
— Так вот! — Пётр достал платок, шумно высморкался, вытер пот со лба и продолжил, уже помедленнее. — Еще крестная Лешкина тогда сказала к тебе прийти, когда беда… — не успел договорить Пётр, как Тася его перебила.
— Погоди, мне ж тогда лет десять было. Не пойму я чего-то.
Пётр развел руками:
— Так и сказала: иди к такой же как я, молодая она будет. Тася — ты такая же как Пелагея, да и тетка она твоя.
Тася внимательно посмотрела на Петра, а внутри все потеплело, как обычно бывало, когда могла она помощь оказать.
Рассказал все Петр, Тася внимательно выслушала, тепло внутри усиливалось, прямо жгло. Тася попросила Петра помолчать, прикрыла глаза и тут же увидела две картины. Внутреннее тепло жгло огнём.
— Медлить нельзя! — сказала Тася. — Езжай завтра же. Живой тетушкин крестник. Только он и остался живой. Расстреляли их, все погибли. Долго полз, хорошие люди помогли ему. Сейчас он в госпитале. Сам езжай, Анну не бери с собой, не выдержит она дороги. Ей правду не говори сейчас, придумай сам что-нибудь. Когда сына увидишь, ничего не бойся, все будет хорошо.
— Куда же ехать? — выдохнул Пётр.
— В Ташкент, там найдёшь сына. Не помнит он ничего, без памяти лежит.
На следующий день Пётр «уехал в город», приехал оттуда «довольный», Анна ни жива ни мертва ждала его.
— Ань, все хорошо, завтра поеду за Лешиком, они в Ташкенте застряли. Там с документами какая-то проблема. Попросили родителей приехать, — Пётр чуть помедлил и брякнул, — билет взял уже, самолётом полечу, чтобы быстрее.
По мере того, как муж выдавал информацию, у Анны округлялись глаза. Сердце материнское было спокойно, но разумом она понимала, что что-то не так.
Какую-то околесицу несёт Петька. Как такое возможно, что выполнившим интернациональный долг солдатикам нет возможности вернуться домой и родителям надо за ними лететь? Анна ещё раз прислушалась к своему сердцу, а мозг услужливо подкинул идею отправиться к деревенской целительнице, к Таисье.
Ничего не сказав мужу, она отправилась к дому Таси.
Анна поняла, что расспрашивать у Петра бесполезно, он что-то знает, но ничего не скажет. Но вот что? И откуда?
Зашла Анна во двор к Тасе. Народа уже не было у нее.
Увидев Анну, Тася растерялась. Она знала, какие вопросы задаст ей гостья. Но как ответить на них? Тася знала о серьезных проблемах со здоровьем у Аннушки.
Спросила у женщины для порядку:
— С чем пожаловала?
— Знаешь поди, Тасенька, вопрос мой. Ни о чем другом думать не могу. Муж вроде все разузнал в городе. Сын наш где-то в Ташкенте, домой уехать не могут они. Сказали приехать и забрать детей, и билет уж взял. А у меня в голове морока, а сердце вроде спокойно. Чего удумал Петя мой? И куда ж ехать ему надо срочно?
Тася собралась с мыслями и сказала:
— Анна, скажу я тебе сразу важное. Сын твой жив! Остальное ничего не спрашивай. Мужа с миром отпусти. Прилетят домой вместе, но не сразу. Месяц ждать будешь. Так надо. Не страдай и не плачь, не отягощай душу парня слезами. Молись почаще о благополучии и здоровье. Это силу ему даст. Твоя любовь спасёт их обоих: и мужа, и сына.
— Да что же это? — слёзы брызнули из глаз Анны. — Правду мне скажи!
— Или ты глуха, Анна, стала? — со всей твердостью, какой тетушка учила спросила Тася, - сказано тебе, живой, скоро вернётся. Чего реветь? Молись, помогай, путь освобождай. Чего ещё тебе сказать? Или не веришь мне? А коли не веришь, зачем пришла?
— Не серчай, Тася! Сердце екнуло. Как же так? Месяц ждать.
— Я все сказала тебе. Добавить нечего, — Тася помолчала несколько секунд и добавила, — Аннушка, все будет хорошо. Верь мне! — обняла женщину, прижала к себе и дала ей силу, которая теплом бушевала внутри.
Анна заплакала, поблагодарила и пошла домой. Пока она шла, то чувствовала, как спокойствие разливается по всему телу, как хорошо становится на душе. Улыбка озарила лицо женщины.
Когда зашла в дом, Пётр сразу спросил встревоженно:
— Где была?
— К Тасе ходила! — честно ответила Аня.
— К какой Тасе? — как можно беззаботнее спросил Пётр, а у самого сердце готово было выпрыгнуть из груди, — к Епишиной? К однокласснице?
«Неужели выдала Тася тайну? Нет, не похоже! Вон Анюта какая довольная пришла!»
— На что мне Епишина, к целительнице нашей я ходила. К племяннице Пелагеи.
— И что же она тебе сказала? — как можно более беззаботно спросил муж. Он даже придал своему голосу насмешливости.
— Сказала, чтобы ни о чем не думала и отпустила тебя спокойно. Через месяц вас обоих увижу живыми и здоровыми. Ты, Петь, слышь-ка, коли так надолго едешь, денег с книжки сними! — заботливо промолвила Аня.
— Хорошо, — выдохнул Пётр, хотя уж вчера обо всем позаботился.
****
Прилетел он в Ташкент, взял такси и сразу в госпиталь военный поехал, как научила Тася.
Располагался он в части города, которая так красиво «Светланой» называлась.
Таксист-узбек разговорчивый попался, очень хорошо по-русски говорил. Расспросил обо всем Петра, понял, что не знает тот ничего, куда идти, у кого спрашивать, дальше своей деревни никогда не ездил.
— Знаешь что, — сказал узбек, Фархад его звали, — я только вчера кино смотрел, «Ты не сирота» называется, там наши в годы войны детям помогали. Давай-ка и я тебе помогу. Пропадёшь ты без меня.
У Петра не хватило слов благодарности, а он и действительно растерялся в огромном красивом городе. Правда, от аэропорта недолго ехали. Чудно, аэропорт в Ташкенте почти в центре города.
Фархад оказался одногодкой Петра. Четыре сына у него было и две дочери. Три сына отслужили уже. Один тоже в Афганистане был, правда недолго. Ранение получил серьёзное, и вот как раз-таки в этом госпитале лежал почти полгода. Всех из Афганистана туда привозили. Фархад каждый день навещал сына, знал там очень многих. И действительно мужчин очень радушно встретили.
Фархад поздоровался, ох и мудрёный язык! Чудно, обнимаются при встрече, друг друга по спине похлопывают. Совсем пожилым мужчинам Фархад даже кланялся слегка, прижимая руку к сердцу. Вот какое уважение!
И стал Фархад по-узбекски все расспрашивать о Петином сыне. И, о чудо, уже через пятнадцать минут стояли у дверей отделения, где Лёша лежал.
К ним вышел доктор, почти старик, представился, сообщил Петру, что привезли его сына в тяжелейшем состоянии. Две операции срочных в Термезе сделали, а ещё одну сложную здесь, в нейрохирургическом отделении. Пётр от такого слова вздрогнул, но доктор успокоил, сказал, что опасность миновала. И боец теперь на поправку пойдёт.
— Почему нам не сообщили? Мы его две недели ждём, чуть с ума не сошли.
— Я ничего не могу вам сказать по этому поводу. Это к военным вопрос. Мы только лечим. Он почти голый до своих добрался, ничего при нем не было, но имя и фамилию четко сказал, видимо по инстанциям со сведениями опаздывают. Ну человеческий фактор, сами понимаете. За всех у вас прошу прощения.
— Доктор, ладно. Слава Богу, живой мой сын. Могу я его увидеть, — голос Петра дрожал, срывался, лились слёзы. Он сначала сдерживался, но потом подумал, а кому оно надо, его мужество, и не стыдясь, заплакал как ребёнок.
Лёша был весь в бинтах, глаза закрыты. Какой там говорить, смотреть и шевелиться не мог! Отцу разрешили побыть недолго рядом с сыном, Пётр подумал, как хорошо, что Ани нет рядом. Она бы конечно не вынесла такого.
Выходили из госпиталя через пару часов. Пётр был совершенно разбит, без сил, он ничего не соображал. Как хорошо, что ему такой человек как Фархад встретился. Быстро Лешу нашли.
Фархад без разговоров усадил Петра в машину, повёз по Ташкенту. Петя очнулся спустя время:
— Куда мы едем, Фархад?
— Домой ко мне. Покушаешь, отдохнёшь хорошо, а завтра опять сюда приедем.
Дом у Фархада оказался большой, просторный. Петра вкусно накормили. Жена Фархада, Зейнап, постелила гостю на веранде, чтобы прохладнее спать было. Май, а в Ташкенте уже плюс сорок.
Следующий и все остальные дни в течение месяца Пётр ходил в клинику и проводил там почти целый день. Сын быстро шёл на поправку. «Молодой, сильный организм», — говорил врач. Но Пётр видел, что врач в недоумении.
Через две недели Лешу перевели в общую палату, а ещё через неделю выписали.
Неделю Лёша провёл в доме Фархада, наелся вдоволь клубники, черешни размером со сливу. Зейнап и Фархад были очень гостеприимны, но настала пора прощаться. Зейнап обняла Лешу, прослезилась.
— Как сын ты мне теперь! — поцеловала парня узбечка.
****
Домой приехали рано утром. Анна почти в обморочном состоянии встречала сына, не знала, куда усадить и чем накормить, не отходила от него до самого вечера, гладила по голове, обнимала, целовала и все время плакала.
Вечером, когда ложился спать, и Анна пришла пожелать спокойной ночи, Лёша попросил:
— Мам, присядь, хочу поделиться с тобой. Папе не решился, скажет, что умом я тронулся. Когда расстреляли нас, машина перевернулась, я очнулся и увидел рядом с собой крестную мою. Она меня вытащила из-под машины. Мам, что это было, я не знаю. Я бы не выбрался без неё, я руки ее чувствовал, она тащила меня. Мам, физически тащила, — прошептал Алексей. — Веришь?
Анна, задыхаясь от душивших её слез, кивнула. Она не могла говорить.
— И потом я полз как-будто не сам, а она меня толкала, тянула, — продолжал Леша. Голос парня дрожал, он еле сдерживался, чтобы не зарыдать.
— В госпитале, когда операция шла, я разговаривал с ней. Она по голове меня гладила, и в Ташкенте всегда на кровати моей сидела.
А потом, мам, Тася пришла, её племянница, и они вместе со мной были, крестная мне песни пела.
Мамочка, ты веришь мне? Они меня спасли, — Лёша помолчал и добавил, — и твоя любовь, мамочка. Каждый день мне тебя показывали: как ты за меня молишься и ждёшь меня, — сын кинулся к матери, обнял крепко и больше не сдерживал своих слез.
На следующий день Лёша вошёл в комнату к Тасе, рассыпал цветов полевых под ноги ей, встал на колени прижался к ногам.
— Спасибо тебе, Тася, и тебе, крестная, спасибо.
Последний раз увидел он Пелагею, она стояла сзади Таси. Перекрестила размашисто крестника и исчезла.
Татьяна Алимова
