Мой папа Анатолий Александрович Поляков, ветеран труда, обладатель медалей ВДНХ и «Изобретатель СССР», во время Сталинградской битвы был ребенком. Когда она началась, ему было 10 лет, а когда завершилась почти 11.
Когда я слушала рассказы отца о его трудном военном детстве, то они в моем воображении складывались в серии яркого документального фильма, где главный герой - худенький, небольшого роста паренек со спутанной кудрявой шевелюрой (мне по наследству досталась такая же) живет вместе с мамой и сестрой в микрорайоне Бекетовка (Кировский район Волгограда). Чтобы выжить, он каждый день вынужден совершать маленькие подвиги. Правда, сам он их таковыми не считает.
Толя живет как все мальчишки того времени: где-то шалит и проказничает, но чаще берет на себя роль главного защитника и добытчика. Ведь он остался единственным мужчиной в семье. Каждое утро, выходя из дома, паренек дает себе задание: к вечеру принести хоть немного продуктов для мамы и сестры. Однажды такое путешествие «за едой» чуть не закончилось для него гибелью.
- Есть хотелось постоянно! - рассказывал мне отец. - Мечтали о стакане молока с горбушкой или о тарелке манной каши. Рядом с нашим домом находился овраг, заросший жирной лебедой. Летом спасала только она. Мать лебеду сушила, толкла, вымачивала и, мешая с небольшим количеством муки, пекла лепешки. Я, как и все окрестные пацаны, постоянно находился в поисках еды. Однажды мы узнали, что немцы собрали оставшиеся на колхозном поле тыквы и сложили их там в «пирамидки». С друзьями мы решили стащить по паре тыкв домой.
Ночь выдалась холодная и лунная, видно вокруг, как днем. Бекетовские пацаны пришли на поле и стали выбирать тыквы так, чтобы плод был крупным и спелым. И вдруг услышали: «Was is lost? Hande hoh!». И над мальчишескими головами прогремели выстрелы! Оказывается, тыквы охранял вооруженный немецкий солдат. С азартом выбирая тыквы, ребята его просто не заметили!
Похватав плоды, они бросились врассыпную. Мой папа был самым маленьким и худым в этой компании. Как он потом рассказывал, бегу и слышу, что немец гонится именно за мной. Сил у папы оторваться от него нет, да и тыкву бросить жалко. А кругом — чистое поле, залитое холодным лунным светом, на котором каждую кочку видно как на ладони. Единственное мало-мальское укрытие — неглубокая поливочная канава в конце поля, которую тогда называли арык. Но осенью воды там уже не было. И мой папа, прижимая драгоценную тыкву к животу, сиганул туда!
Через минут пять, запыхавшись, подбежал к арыку и немец. Встал на краю. Папа лежал на дне, всем телом вжимаясь в землю. Он видел, как носки добротных сапог преследователя, нависнув над самым краем арыка, мерно покачивались. От этого на голову и спину пареньку, обнимавшему тыкву, сыпались земля и мелкие камушки. Сказать, что было страшно – это ничего не сказать. Было жутко!
- Я прекрасно понимал, что стоит немцу, даже не целясь, сделать пару выстрелов в темноту арыка, и нести тыкву домой будет некому, - рассказывал мне папа. - Но мой преследователь не выстрелил! Носки сапог покачались еще с минуту, а потом, круто развернувшись, стали удаляться… Помню, что на всякий случай я пролежал в спасительной тишине еще немного, тихонько вылез и, прижимая к себе драгоценный плод, помчался домой.
Кстати, уже став взрослым, папа не любил блюда из тыквы и из свеклы. Все время говорил, что наелся их еще в войну…