В конце этого насыщенного событиями жаркого лета, жаркого и метафорически, и в прямом смысле, Дмитрий Селезнёв (Старый Шахтёр) вспоминает его начало.
В июне весь Донбасс зацветает маковыми полями. Яркий, чудный, чудесный феномен этих мест. Маки для донбасских степей – это как северное сияние для Крайнего Севера. Для меня, в прошлом жителя Приполярья, а теперь — холодного и каменного Петербурга, удивительно наблюдать маковое цветение. Как-то в один из многих заездов я попал в самый его разгар.
Мотаюсь туда-сюда я часто – Россия-Донбасс-Россия и снова Донбасс – и кажется, что уже не дни, не месяца-недели, даже не годы, а десятилетия прошли, настолько интенсивно течёт, бурлит и кипит жизнь в зоне СВО. Война началась неожиданно, и получилось очень по-русски – всё, всё пошло не по плану, разгорелись степи Украины пожаром, и войне конца-края не видно. Падают железные дожди, лижут небеса языки пламени, чёрными змеями жалят дымки на линии боевых столкновений. Вот и продолжаются командировки, мои путешествия туда и обратно. Донбасс-Большая Россия-Донбасс. И снова Россия. Большая Россия.
И снова Успенка, пограничный пункт – прошёл контроль, серьёзный пограничник посмотрел на тебя через стекло своей будки и вернул тебе паспорт. Теперь ты за лентой. И на той стороне встречает тебя наш водитель Ралист на чёрном дракаре, нашем боевом автомобиле. Ты с ним едешь в Донецк. Возвращаешься – наверное, уже так.
И тогда в начале лета цвели за окном маковые поля – пёстрый шарф, зелёный в красных крапинках, тянулся за окном до ряби в глазах. Какая красота! Не выдержал, попросил Ралиста остановиться на обочине. И мы, с ним, как Страшила с Дровосеком, сошедшие с дороги из жёлтого кирпича, зашли в маковое поле за лесопосадкой.
Зашли, встали, как заколдованные, и восторженно смотрим. Маки, красные маки пылают от края до края, здесь и везде до горизонта. Зелёное море с лёгкими волнами холмов, вдоль и поперёк исполосовано алыми линиями, которые вблизи превращаются в красные разрывы лепестков.
Так и солдатские жизни распускаются красными цветками на донбасских полях сражений. В период макового цветения военные действия резко активизируются. К июню деревья и кусты обрастают зелёнкой, становится больше возможностей для манёвров с железом и плотью. Наступление, контрнаступление, танковая атака, мясной штурм. И красная, красная кровь брызжет на зелень. Капает на землю алая солдатская капель.
Вот такие они, поля войны, Поля Господни. Не перейти, не перебежать их, не дойти до края. Заходишь в них и подкашивает тебя дурман войны. Забегает в поля солдат, потом сбавляет темп, идёт, потом уже бредёт продираясь, и падает, забывается смертным сном. И что ему в том сне приснится?
Маки – это символы сна и смерти — знаю я, начитанный гуманитарий. Это цветы Деметры, богини плодородия, матери-сырой земли. Её дочь Персефона каждый год совершает путешествие туда-обратно в страну мёртвых. И когда она возвращается к живым, то Деметра снимает свой зимний траур, радуется. И распускается зеленью природа, и цветут, цветут красные маки. И я радуюсь, когда возвращаюсь на Донбасс.
Я сравнил себя и Ралиста со Страшилой и Железной Дровосеком, и действительно, мы похожи на персонажей этой детской книжки. На мне широкополая тёмная военная панама, рубашка-хаки с обрубленными рукавами, а домашние чёрные штаны пузырятся в коленях – вшивый интеллигент, пугало огородное, Страшила – зачем, приехал на войну, чудо в перьях?
Ралист – точно Железный Дровосек, тут сомнений нет. Он помешен на военной экипировке. И каких причиндалов у него нет! Оденет всё Ралист на себя, залепит плечи, бёдра защитой – и точно Железный Дровосек. Только вместо топора – автомат Калашникова, который мне, гуманитарию, уже трудно опознать из-за навороченного тюнинга.
Да, я определил себя Страшилой, но на самом деле Страшила – это Ростик, мой друг и напарник. Накануне моего приезда он прислал своё фото в маковых полях Запорожья. Он такой же полный, как мешок, набитый соломой, и у него светлые волосы. В Запорожье тоже цветут маки, и туда Ростика послали в командировку. Или… нет, я передумал. Ростик – это же Лев, точно! Был же ещё и Лев, большой, крупный и ласковый. Да, хорошо, пусть будет так. Я остаюсь Страшилой.
Ростик на фото закован в броню, такую же как у меня – год назад, перед войной, мы заказали вместе два одинаковых комплекта бронежилетов. Только у меня размер поменьше в силу моей комплекции. Шлем, правда, новый – но и я точно такой же приобрёл, такие делают для журналистов под номерной заказ.
Вид на фото у Ростика задумчивый. Сорвал маковый цветок и чуть щурясь смотрит на него. А позади него маковое поле, море красных разрывов в зелени.
Позёр, какой же Ростик, всё-таки, позёр, подумал я. Он всегда был таким. Как только Ростик появлялся в объективе чужого фотоаппарата, выражение его лица становилось брутальным (насколько это возможно) и он занимал монументальную позу. Я давно уже это приметил.
– Сфотографируй меня, – попросил Ростик. Он развернулся ко мне, и его круглое, бородатое лицо под армянской каской приняло сосредоточенный и серьёзный вид. Нас взяли в экипаж на выезд, и мы сидели на заднем сиденье автомобиля. За окном мелькали марсианские пейзажи Нагорного Карабаха. Это был октябрь 2020-го, шла война в Арцахе, и мы ехали из Степанакерта в гости к армянскому спецназу, засевшему где-то в горах Агдамского района. В тот день, автомобиль, на котором мы ехали, проколол колесо, и мы встали на открытой местности, и над нами кружил азербайджанский беспилотник. «Ой, бля!» – произнёс Ростик, когда услышал если слышное жужжание. Несмотря на то, что жужжание было слабым, это было жужжание смерти – в небе Нагорного Карабаха активно работали дроны-камикадзе.
– Не паниковать! – командовал Семён, старший нашей журналисткой группы, – собрались, быстрее, быстрее!
Запаска всё никак не хотела ставится на болты. Мы вынуждены были подкапываться подручными средствами в каменистой земле – домкрат не поднимал наш минивэн на каких-то нескольких нужных сантиметров. Жужжание то усиливалась, то удалялось. Тогда беспилотники были в новинку, не то что сейчас, когда рои дронов кружат над линиями боевого соприкосновения. Мы впервые столкнулись с такой опасностью.
И избежали её. Нам удалось быстро поставить запаску и уехать.
Ничто не сближает как война. До армяно-азербайджанского конфликта мы слышали друг о друге, но близко познакомились, встретившись уже в Арцахе. Мы были командированы своими изданиями, но не думали, что конфликт разгорится в полномасштабную войну, и поэтому приехали налегке. Я достал два армянских бронежилета и один отдал Ростику. Мы решили держаться вместе, и когда Степанакерт стали разносить ракетами, нашпигованными кассетами, он переселился в мой гостиничный номер. Так мы подружились. Мы хотели стать крутыми военкорами, и только встали на этот путь, это дело было для нас в новинку.
Мы были идеальной военкоровской парой и дополняли друг друга. Я высокий и худощавый, он – невысокий и «в меру упитанный». Он весёлый и полный, как Портос, я – нечто среднее между меланхоличным графом де Ла Фер и сангвиником Арамисом. Дон Кихот и Санчо Панса, Суслик и Хорёк, Толстый и Тонкий – трудно найти больше в мире диалектической гармонии. Я читал книжки – он выпивал, и я его ругал за это. Помимо репортажей я писал прозу, а Ростик – стихи, забавные и неплохие. Позже наша пара получила международное признание – на каком-то зарубежном сайте фото с нами из Степанакерта, когда мы фотографировали воронку от ракеты, была выставлена за несколько сот долларов.
В конце концов мы с Ростом попали под мощный обстрел, когда пошли искать «смерч», упавший на заднем дворе гостиницы, где мы жили. Ракета забурилась в изумрудный газон и не разорвалась. Мы осторожно обфотографировали круглую нору, в которую зарылась смерть. «Так… съёбываем отсюда» – сказал осторожный Ростик, но уйти мы не успели, так как после его слов сразу начался начался новый обстрел, который стал нашим боевым крещением. Мы очень быстро бежали к подвалу соседнего дома, с ужасом и, как пел Высоцкий, «гибельным восторгом» наблюдая, как тонкие дрожащие иглы чёрных ракет разрезают нежно-голубое небесное полотно и вонзаются где-то поблизости – близости, смертельной для нас. Всего мы увидели пять ракет. Азербайджанские войска обстреливали Степанакерт кассетными зарядами из старых советских запасов, они срабатывали 50/50. В нашем случае ни одна из пяти ракет не взорвалось. Нам крупно повезло.
К вечеру интенсивность обстрелов достигла своего пика, и журналистов эвакуировали. На город опустился туман, в котором раздавались хлопки разрывов. Степанакерт стоял в молочной пелене, и долгая, заунывная сирена вытягивала струны души. Минивэн ездил по адресам, собирая журналистов, чтобы их увезти в Ереван. «Ой, бля…» – помню бритый затылок Ростика, когда мы ехали в газельке он прижал голову к сиденью напротив, услышав за окном очередной хлопок.
Через пару дней, находясь в безопасности, в компании друзей мы хвастались пережитыми приключениями. Особенно хвастался Рост. Он всегда был хвастуном-балагуром, склонным раздувать и преувеличивать подвиги. Когда мы через месяц возвращались в Арцах, то во Внуково, нас обыскались ФСБшники, увидев в сданном багаже наши «Ратники» и каски. Тогда возить в багаже бронежилеты было ещё в диковинку, они могли привлечь внимание очень специальных служб. Тем более, «Ратники», наверняка пизженные, нельзя по закону вывозить заграницу. В конце концов, фейсы нашли нас в баре, располагающим в самом закутке аэропорта, провели в подсобки и подвергли допросу. Допрос проходил с пристрастием, при чём страстными были мы, так как были уже нетрезвы. Выслушав наши эмоциональные доводы типа, «вы что, хотите чтобы нас убило?!», нас отпустили с багажом. Ростик, рассказывая этот случай, рисовал целую спецоперацию о задержании опасных экстремистов.
Не вернутся в Нагорный Карабах мы не могли. После первой командировки, когда мы окунулись в мирную жизнь, нас накрыло тяжёлым военным синдромом. Хмурым облаком в военных штанах бродил я по Питеру. С недоумением рассматривал горящие неоном рекламы, витрины магазинов, счастливые или важные лица, прислушивался к разговорам в барах и ресторанах незнакомых мне людей. Всё казалось мне пустым, лицемерным и неестественным. Я не понимал, почему я здесь, а не там, где продолжалась война, где с людей сдувалась шелуха статусов, должностей и лицемерия, где человеческие взаимоотношения основаны на взаимопомощи и братской любви. Я тысячу раз пожалел, что дал слабину, уехав из Степанакерта.
– Снимешь меня? – попросил Ростик, и дал мне свой мобильный. Взял свечку, зажёг её, поставил в подсвечник и с самым что ни на есть благочинным видом перекрестился. Ну и позёр, снова отметил я. Это уже армянский монастырь Дадиванк, мы вернулись, как только были подписаны соглашения по Нагорному Карабаху. Дадиванк находился на территории, которая по договорённостям должна была отойти к Азербайджану. По пути нашего следования горели сёла – уходя армяне сжигали свои дома, резали скотину, которую не могли увести с собой. Звучал звук бензопилы – массово пилились деревья. Этот был очередной исход древнего народа. Передача территорий должна была состояться через два дня, и армяне совершали паломничество в Дадиванк к своим святыням, не рассчитывая уже увидеть их снова. Вооружённые бородатые мужчины крестились и склоняли головы перед входом в армянскую церковь. Там же мы стали свидетелями, как российские миротворцы развернули свой блок-пост – как выяснилось позже, это была личная инициатива одного капитана.
По просьбе Ростика (позёр!) я снимал его на фоне российских миротворцев, флагов, бронетранспортёров и сгоревших домов. Потом, отколовшись от армянской делегации, мы остались в полублокированном Степанакерте – в городе ещё не было света, газа, тепла. Возле гостиницы, где мы жили, стояли мешки с мусором, и кучковались бородатые армянские добровольцы с автоматами – такая романтика нам была по сердцу. В течении недели мы фиксировали, как на наших глазах город стал оживать, появилось электричество, потом вода и тепло, в Степанакерт стали возвращаться беженцы.
Война в Карабахе закончилась. Мы расстались и разъехались по своим городам. Но несмотря на то, что нас разделяли тысячи километров, мы всегда были на связи. Он мотался в электричке между Екатеринбургом и Тюменью, я в сапсане – между Питером и Москвой. Пространство разделяло нас непостоянно — мы встречались в Москве, он приезжал ко мне в гости в Питер, зато время неизменно – я старше Ростика на 12 лет. Но с днём рождения мы поздравляли друг друга с разницей всего в два дня – родились мы под одними звёздами. Мы по-прежнему оставались напарниками. Толстый и Тонкий, Портос и Атос – Ростик любил хорошо выпить и закусить, а я, как утончённый питерский интеллигент, любил пожурить его за это и позанудствовать на литературные темы.
Наша переписка всегда была полна скабрёзностей, пошлых шуток, обсуждения женщин, знакомых и незнакомых, весёлых мужских разговоров о сексе, войне и политике. Он делился со мною своими тайнами, я в ответ – своими секретами.
«Ахахаха», «Бляяяя Дима)))))»– писал он мне в ответ на мои рассказы неприличного содержания. «Угу», «Ага», «Ох» – ещё такие междометия использовал Ростик, общаясь со мной.
Также в переписках и переговорах мы делились, обсуждали и строили наши новые планы. Мы мечтали «о подвигах, о доблестях, о славе», рассматривали карты и выискивали на них новые горячие точки. Пробивали ЦАР – «Дима, мне сказали там очень опасно!»; думали посетить Косово – как там сербы в окружении албанцев?; вели переговоры по Ирану – ведь, не поспоришь, очень интересная страна. Мы были очень легки на подъём, несмотря на тяжесть наших бронежилетов. Бронежилеты мы всегда носили одинаковые – в Степанакерте у нас были армянские, на время второй поездки в Арцах нам подогнали русские «Ратники», и в конце концов, Рост раздобыл две каски, обшил их оливой и заказал какие-то навороченные броники, которые шьют для вагнеровских штурмовиков. И я до сих пор работаю в нём на Донбассе.
Вместе мы отправились в путешествие по Средней Азии. Откуда и почему в Россию едут мигранты – такая была тема нашего журналистского расследования. Путешествуя по Узбекистану, из Ташкента в Ферганскую долину мы любовались красотами горного перевала Камчик. В Фергане обследователи рынок трудовой силы и близлежащие кишлаки. Вернулись в Ташкент мы вместе с песчаной бурей – как нам сказали старожилы, такого явления не наблюдалось около полувека. Но всё когда-то меняется. Погода, страны, люди и города. Мы родились в Империи, жителей которой готовили к жизни в раю, а она распалась, и наше становление пришлось на адский угар 90-х, период полураспада. Потом, став взрослыми, мы путешествовали, обследуя осколки когда-то великой страны, и внимательно их рассматривали. Некоторые из них полыхали конфликтами и сверкали войной – Карабах стал одним из таких. Но самый роковой и крупный осколок уже нагревался и тлел, и большая война, о которой немыслимо было даже подумать, которую ни мы, никто и не предполагал, ещё ждала нас впереди.
Из Ташкента несколькими днями мы отправились в Самарканд, знакомится с его древностями, а уже к ночи мы отправились к границе с Таджикистаном. Переход узбеко-таджикской границы ночью пешком во время ковида и карантина то ещё приключение.
– Ну, пиздец, – восторженно мы переглядывались друг с другом, когда пройдя «узбеков» шли к «таджикам» по пустой пешеходной дорожке. Ночь, граница, лупят по темноте столпами света прожектора. Двое человек идут в сторону тёмного Таджикистана. На межграничье не наблюдалось никого, кроме этих двух отчаянных русских – то есть нас. На таджикском пропускном пункте нам пришлось иметь дело с «чёрной таможней». Так как мы состояли с таджиками в одном ОДКБ, денег «чёрной таможне» мы решили не давать и не дали. Дали глухонемые таджики с той стороны, они торговались с земляком в форме, выкидывая перед его невозмутимым смуглым лицом палец за пальцем. Это была сюрреалистичная пантомима.
– Пропусти их, это хорошие, ребята, – в итоге, сказал офицер, когда мы рассказали ему про наше военкоровское досье.
Мы были действительно хорошими ребятами. И весёлыми. От границы до Душанбе через Гиссарский хребет мы добирались по серпантину горных дорог и сеть тоннелей «Истиклол». Проезд через тоннель был платный. Так как все ожидания о тотальной коррупции в Таджикистане оправдались, мы предположили что все деньги, заплаченные автомобилистами, приходят напрямую какому-нибудь чёрноволосому племяннику или внучку Рахмона в виде смски. И тот, зевая, смотрит ночью на вспыхнувший экран телефона. Ну, мы ему накидали монет, трясясь от смеха в ночном такси.
Нам не всегда получилось путешествовать по горячкам точкам вместе. Ростик без меня посетил Афганистан, когда к власти пришли талибы. Я – Казахстан, когда там начались беспорядки. И у него, у меня случались определённые журналистские успехи. Например, я опубликовал эксклюзивные кадры высадки наших десантников на Байконуре, а Ростик додумался на приёме у министра иностранных дел Афганистана задать насущный для талибов вопрос: «Чей Крым?». Ответ облетел все мировые агентства – «Талибы признали Крым российским».
Война, за которой мы охотились, держалась гор, но в следующий раз она спустилась и расползлась, растеклась по равнине... Перед объявлением СВО мы встретились в Донецке. После совбеза и признания народных донбасских республик стало уже понятно, что продолжение точно последует. Но никто не ожидал, что события развернутся так глобально и всеобъемлюще.
Мы искали повода проявить себя, мы жаждали приключений, и война на Украине утолила эту жажду сполна. Она затопила и поглотила нас с головой, утянула в свой водоворот. Стремительное наступление на Киев и отступление из-под него, штурм Мариуполя и осада Азовстали, освобождение Северодонецка и Лисичанска, «перегруппировка» в Харьковской области, бомбардировки Донецка, оставление Красного Лимана, уход из Херсона за Днепр, бои за Авдеевку и Бахмут, – об этих и других событиях мы читали друг у друга в репортажах и новостях. Работали мы в разных редакциях, нас развело разными потоками. Ростик поехал на Харьковщину, а после потери Изюма и Купянска осел в Мелитополе, я же остался в Донецке.
Но мы всегда держали связь, по-прежнему созванивались, переписывались, я читал на экране своего мобильного его «Ахахаха», «Угу», «Ага», «Ох». Изредка мы пересекались и вживую, то в Донецке, то на Большой Земле, в Москве или в Питере. Увидев в новостях, что довольный и пузатый Ростик получает спецпремию «золотое перо» от Союза журналистов, я, когда был в Красном Лимане на базе отдыха, занятой комендачами, смародёрил «золотой» микрофон от караоке и подарил ему на день рождения.
Ростик продолжил позировать на фотографиях. Я видел фото на фоне градов, танков, пушек, на броне, у костра в полях, и вот, последнее фото, в маковых полях Запорожья… Ничто не разлучает, как война. Ростислав Журавлёв, военный корреспондент агенства «РИА-новости» погиб на Запорожье 22 июля 2023 года…
Хоронили Ростика на кладбище в его родном Екатеринбурге. Всё пронеслось в моём бреду. Было жарко, палило солнце, шумели и шевелились вверху высокие, стройные сосны. Священник читал молитвы, ходил вокруг гроба и звенел кадилом. Недалеко стоял оркестр и выдувал печальные мелодии. Многие плакали, не сдерживал слёз и я.
Ростик лежал в гробу. Нос заострён, лицо жёлтое, как у покойника... Ростик и лежал покойником. Его тело обесцветелось, ссохлось и затвердело – я почувствовал это, когда прощаясь положил ему руку на живот. Было очень странно смотреть на него и понимать, что совсем недавно это был человек, любящий жить, балагурить, хвастаться и болтать. И теперь с ним не созвонишься, не встретишься, не поделишься сокровенным. Теперь тебя и его разделяет уже не пространство, а тонкая, но неопределимая грань измерений, и между нами будет не 12 лет, а больше, и этот разрыв будет постоянно увеличиваться. Да и сам отсчёт времени для нас уже совершенно разный.
Произнесли поминальные речи, затрещали прощальные залпы – Ростика хоронили с воинскими почестями. После того, как гроб вложили в землю и закопали, под прощальный марш славянки прошагал по гравию почётный караул.
Позже я узнал подробности твоей гибели, Ростик. В составе съёмочной группы ты поехал снимать работу «Града». Рядовой выезд, ничего такого особенного для войны. До нулевой линии было около 10 км. Но оказалось вас вёл вражеский беспилотник. Прилетела ракета, начинённая кассетами. «Ой, бля» – наверно произнёс ты, когда она разорвалась над головой. Несколько раскалённых осколков попало тебе в живот, но смертельным оказался один, который врезался сверху под ключицу и подобрался к сердцу. Тебя спасали, тебя стабилизировали, но ты умер уже в эвакуации, и мысль, что тебе всё это время было больно для меня невыносима.
Пропал, погиб друг мой Ростик в маковых полях войны. Упал, забылся смертным сном…
И в этом сне Ростик преображается. Он открывает глаза, поднимается из гроба, его румяное и бородатое лицо улыбается. Ростик становится большим, огромным, он раздувается, как облако, отрывается от земли и летит.
Летит над землёй Журавлёв – облако в солдатских штанах. Распластались под ним зелёные квадраты перепаханных железом, прожжённых окурками прилётов полей. Ползут внизу змейки траншей, плывут разрушенные дома и посёлки, тянутся ровные линии ободранных лесопосадок. Идут на земле бои, курятся чёрные дымы, рвётся, как бумага, железо, бойцы падают, оседают, роняют автоматы. И распускаются внизу каплями алой крови, русской крови, маки.
Летит Журавлёв, хохочет. А-ха-ха-ха! Угу-у! Ага-а! О-ох! Рычат танки, бахают пушки, свистят снаряды, плюются огнём дула. Стреляют грады, смерчи, ураганы – всё ему не почём.
Летит Журавлёв над Донбассом, улетает от нас в страну теней и грёз, в страну печальных холмов и сумрачной юдоли. А здесь война продолжается. Вы спросите, когда она закончится? Отвечу. Никогда. Никогда эта война не закончится.
*наш проект существует на средства подписчиков, карта для помощи
4279 3806 9842 9521