Начало:
Пришла пора дальнейших путешествий нашего пока ещё маленького героя. С трудом укладывается в голове, сколько пришлось на долю этого мальчика. Вместе с ним мы попадаем в послевоенные Москву и Ленинград.
В 1946 году разрешили отпуска, и мы стали собираться в дорогу, «на материк». Это было необходимо всем нам. У отца развивалась цинга. Он не унывал, подшучивал над собой. Помню, он полоскал рот спиртом и с серьезным видом доказывал, что по рекомендациям врачей третий раз всенепременно надо проглатывать – иначе не поможет. У меня тоже было неладно с зубами, болели колени, а, может, и что еще. В общем, мы тронулись в далекий путь. Эта поездка была для меня уже более осознанной. Самолеты уже стали совсем другие: Дугласы, Ли-2. Они казались верхом комфорта. Летели мы с посадками по погоде, несколько суток. Меня впервые сильно укачало на каком-то перегоне, да так, что пришлось вытаскивать из самолета на руках. Меня очень поразил аэродром в Архангельске. Вокруг был лес. Настоящий лес! Елки! Совсем как на картинке! Я и не знал, что настолько забыл, как выглядят живые деревья. До сих пор тепло отношусь к ним, как к давним друзьям. Когда бывал потом в Архангельске, всегда вспоминал свое первое впечатление. Я даже ездил на Кяг-остров, чтобы восстановить то детское воспоминание, но там уже нет аэродрома.
Последний перелет, и Москва. Послевоенная, возрождающаяся, суетливая столица. Для кого-то промежуточный пункт, для кого-то предел мечтаний, для кого-то родной дом. Аэродром ГУСМП находился на берегу канала имени Москвы в районе теперешних Химок или Тушино, на месте деревни Захарково. Он использовался гидросамолетами. Аэродром был этот овеян героическим прошлым. Появился он на территории Тушина в 30-е годы: Центральный аэродром полярной авиации Севморпути “Захарково”. Отсюда отправлялись экспедиции полярников на дрейфующие станции, вылетали самолеты для ведения ледовой разведки, для спасения попавших в беду полярников. Здесь же разместились и другие объекты Севморпути. А во время войны на аэродроме производились испытания самолетов, которые после этого отправлялись в действующую армию. Помню большое количество разных самолетов с эмблемой – белый медведь на льдине. Потом этим маршрутом мне пришлось летать не раз, но первый прилет, первые впечатления, без сомнения, самые яркие.
Останавливались мы тогда у Карандеевых на Селезневке. Меня, мальчика, проведшего ранние годы своей жизни в совершенно диких условиях, удивляло абсолютно все. Дом – какой-то большой (как казалось), хотя и одноэтажный, с подобием колонн, полутемным вестибюлем и общей кухней. Впрочем, все это подробно описано сестрой Ниной Карандеевой, которая стала там моим добрым другом и поводырем в московской жизни. А объяснять мне надо было многое. Я бродил, словно Маугли, попавший в цивилизованный мир, новый и немного чуждый. То, что казалось естественным и понятным на Севере, здесь могло оказаться неприемлемым. Помню, в первые дни, изучая окрестности, я забрел на задний двор, где был отгорожен небольшой палисадник с клумбами (он принадлежал нашей отдаленной родственнице, тете Наташе Соломирской), и, не подозревая, что совершаю что-то предосудительное, стал там рвать цветы. В тундре я видел лишь жалкое подобие цветов, а тут – такая красота! Вот обрадуется мама и тетя Оля. А тетя Наташа испуганно глядела из окна на мое варварство, не зная, что и предпринять, видимо ошалевшая от спокойной наглости содеянного. Потом смущенная и пристыженная тетя Оля ходила объясняться и просить за меня, неразумного, прощения. Кажется, миссия была успешной, и меня благополучно простили. Вроде как были и еще неловкие эпизоды, но они так отчетливо не отпечатались в моей памяти.
Мама и тетя Оля настояли на моем крещении. В обход каких-то правил его санкционировал отец Пимен – будущий Патриарх. Возможно, тетя Оля была с ним знакома. До этого о православии и религии вообще у меня были смутные представления, поэтому данное событие явилось для меня просто представлением, в котором я был главным действующим лицом. Я послушно выполнял требуемое и глазел по сторонам. От монотонного пения с непонятными словами и мерного мерцания свечей клонило в сон, так что ощущения прикосновения к чему-то сокровенному так и не получилось. Зато запомнилось, что среди крестившихся был милиционер в форме.
Пребывание в Москве было не слишком долгим, хотя я успел много где побывать: меня возили на Баковку, на 42 км, к знакомым в новый «Дом Полярников» (он и теперь на Садовом кольце – монументальный, в виде гигантской буквы П, что означает «Полярник», которую, говорят, видно, даже из космоса. Вот бы знать, что там сейчас?). Родители завершили дела в ГУСМП, дождались остальных вещей, которые пересылали с попутными рейсами, и мы двинулись в Ленинград, чтобы далее попасть в Сясьстрой, где тогда работали мои дедушка и бабушка, Иннокентий Гаврилович и Алевтина Ивановна.
Ехали на легендарной «Красной стреле». Ох, сколько рассказывала мне о ней еще на Севере влюбленная в Ленинград мама. Я предвкушал, как пронесемся мы сквозь пространство, и за окном только и будут мелькать города, деревни, леса, поля. Но ожиданиям моим не суждено было сбыться: ехали мы довольно долго. Наступало серое хмурое утро, за ним такой же день, а мы все ехали и ехали. Заветный Ленинград был уже близок. Прижавшись носом к стеклу, я смотрел на покореженные вагоны под откосом, на воронки от взрывов по сторонам железной дороги, на множество каких-то обломков, в которых не всегда угадывалось то, чем они были раньше… По мостам поезд шел еще медленнее, потому что все они были временными, деревянными. Отголоски недавней страшной войны, о которой на Севере мы только слышали…
В городе у родителей были какие-то дела в Институте Арктики (или Геологии Арктики – точно не помню), поэтому в Ленинграде мы задержались. Остановились мы у маминой родни, семьи Виноградовых. Они жила на Кировском (Каменноостровском) проспекте в последнем доме справа от центра. Дом был старый, массивный, из темного мрачного камня, немного готичный по характеру, нордически-суровый. Его окна выходили на небольшой парк и Малую Невку. На втором этаже находились две большие комнаты с эркером и часть коридора, наполненные разнородной мебелью красного дерева с позолоченной бронзой. К этой мебели относились с большим пиететом и с уважительным придыханием объясняли: она - «павловская». Я подозреваю, что раньше, до уплотнения, она стояла по всем комнатам, а теперь ее стащили в эти две. В коридоре, который теперь стал как бы частью квартиры, стояли шкафы, в том числе и книжные. Мне они казались настоящими сокровищами. Столько книг я не видел за всю свою короткую жизнь. Я готов был днями напролет не отходить от этих шкафов. Там было много книг на немецком и английском языках, помню еще растрепанные томики Конан-Дойля, видимо, приложения к каким-то журналам, были и подшивки журналов «Вокруг света», «Нива». Я листал их, читал, вглядывался в иллюстрации и фотографии. Казалось, что в них описывали какую-то другую жизнь, похожую и не похожую на нашу. Особый мой интерес был к очеркам и документам с фронтов той, другой великой войны. Карты и цифры. Списки погибших офицеров. Несмотря на непривычную орфографию, я вчитывался в слова и все не мог представить, что, хотя все это происходило давно, до моего рождения, мои дедушка с бабушкой, отчасти родители, застали то неспокойное время. В голове роились мысли и выстраивались трудные вопросы. Родители в доступной форме пытались на них отвечать. Я начал понимать, что существовала и есть другая реальность, отличная от той, что вокруг нас.
А дом был словно отголоском той, старой жизни, стоило только выйти за порог квартиры. Мы всегда выходили на улицу через черную лестницу, мимо каких-то жильцов. Но можно было пойти в другую сторону и оказаться на широченной парадной лестнице, спуститься по ней в просторный вестибюль. Если поднять голову, можно было увидеть удивительную цветную люстру, как в настоящем дворце, и фантазировать, фантазировать, фантазировать. Но, увы, люстра не горела, а дверь внизу была заколочена, но это не мешало мне ощущать себя в сказочном мире. В шкафах встречались совершенно чудесные вещи, например, потертый цилиндр, или обломок шпаги с позолоченным облезлым эфесом.
Семья, у которой мы гостили, казалась мне странной. Сам Виноградов был заметно старше жены, тети Дины, которая, собственно, и была с нами в родстве. Не припоминаю его имени, но он был высокий, седой, статный, вполне себе представительный мужчина. Вроде бы, он был инженером старой школы и еще до войны изобрел что-то ценное. Может, поэтому их семья до сих пор уцелела, избежав жерновов репрессий. У Виноградовых была дочь Елена, старше меня. Уж какая хулиганистая девица – просто огонь! Иначе, как «Ленка» ее и дома не называли. Регулярно появлялся еще мой сверстник – Володя Ден, очень воспитанный, интеллигентный мальчик, знал английский и пр. Я даже не помню, кем он являлся: родственником, приятелем или соседом? Но жил он бедно и часто приходил просто поесть. А вот дальше судьба семьи Виноградовых сложилась незавидно. Вскоре после нашего визита главу семьи направили в Германию, работать в комиссии по репарациям – тогда вывозили в СССР оборудование и целые заводы, а он знал языки, был хорошим специалистом. И там он (кто бы мог представить?) перешел в американскую зону. У семьи, понятное дело, шок и трагедия. Тетю Дину и Ленку тут же выслали в Казахстан. Вся семья Ден тоже исчезла. Когда случилась вся эта заваруха, мы снова были на Севере, и отец шутил, что Виноградов сбежал от назойливой тети Дины. Но впредь о знакомстве с этой семьей мои родители старались больше не распространяться. Мало ли что! У самих хватает семейных «скелетов». В конце 60-х, когда я учился в Академии, я часто ходил пешком около дома на Кировском, и вот удивительно - встретил Ленку. Что интересно, она узнала меня, мы поговорили, и она рассказала о том, что произошло дальше. Их вернули из ссылки, вернули комнаты, тетя Дина умерла, но теперь у Ленки был брат Никита. Он с друзьями-студентами снимал на зиму домик в Юкках. Мне весьма понравилась эта идея, и я уговорил несколько своих сокурсников снять дом поблизости. Там хранились лыжи и прочее снаряжение. И вот один из моих товарищей подружился с девушкой из Никитиной компании и женился на ней перед выпуском. А я был у них свидетелем. Мы с дочерью были в известном Дворце Бракосочетаний на набережной. У пары родились двое детей, и лишь несколько лет назад я узнал печальную новость, что эта девушка (теперь-то уже солидная женщина, конечно) покинула наш мир. Вот так переплелись наши судьбы, а, казалось, что и не встретимся больше.
Послевоенный Ленинград 46-го года запомнился относительным безлюдьем, рядами красивых мрачноватых домов вдоль широких улиц и набережных и какой-то отрешенностью самого города от людей его населяющих. В дальнейшем - и в детстве, и позже - мне пришлось много бывать и учиться в этом городе и, конечно, эти первые впечатления дополнялись (не скажу, чтобы обогащались) разными нюансами в зависимости от времени года, от окружающей обстановки, от политических событий, даже от погоды. Но основа осталась, как обычно остается, наверное, легким привкусом, налетом чего-то неуловимо знакомого, которое не хочет исчезать под многочисленными слоями новых событий и эмоций. И если говорить о влиянии городов на меня, то Ленинград-Петербург здесь на первом месте. Хотя город – это, скорее, сцена, где все мы, «шекспировские» актеры, играем свой спектакль жизни, декорации – это тоже часть драматургии, так что влияние людей и городов друг на друга однозначно взаимно.
Далее мы держим курс в посёлок Сясьстрой Ленинградской области, где строил Бумкомбинат дедушка нашего героя.
Продолжение: