Скоро мы набрели на попутную звериную тропу, пошли более споро. Тайга в ущелье, плотно закупоренном тучами, затихла. Ни полёта птиц, ни посвиста бурундука. А хотелось бы услышать нежный посвист рябчика. Но увы, слышим мы только своё дыхание, тяжёлые шаги утомлённых ног, да изредка скрипучий крик кедровки, завидевшей нас с высокого кедра и спешащей сообщить местным жителям, что появились чужаки.
Догнали нашего добытчика, на лице его написана грусть. Оно и понятно. Коля, как бы споткнувшись, нагнулся, что - то поднял и, не останавливаясь, шёл дальше. Сделал шаг в сторону, пропуская Валеру, что-то ему передал. Пропускает нас, я иду замыкающим. Поравнявшись с ним, спрашиваю:
- Что ты там нашёл?
- А...что?
- Что нашёл, говорю?
- Да… шишку. Крупная. Видимо кедровка обронила.
- Что насчёт охоты думаешь?
- Трудно что-то думать. Зверьё попряталось. Кому ж хочется мокнуть? А выискивать у нас время есть?
- ?!
- Вот и я о том же. Не трусь, прорвёмся.
- Надеюсь. Надежда наша умрёт только после нашей смерти. Но мы ей умереть не дадим.
- Кому?
- Надежде.
- Слушай, как ты понял, что будут дожди? Деды сказывали?
- И деды тоже. Было три приметы. Первая: когда мы уходили от озера, на небе была кучевая облачность, но её вскоре сменила перистая.
Небезызвестная Анка Полянина, она же метеоролог, как –то сплавлялась с нами с Эржея. День был знойный, солнце палило нещадно. Анка говорит: «Скоро дожди польют». Её подняли на смех, а она без обиды: «Ну посмотрите, дня через два пойдут. Видите, перистая облачность заползает, а это к дождю». И через день зарядил дождь, шёл недели две. Вторая - от дедов. Когда прошли первую скальную стенку, на наш рюкзак, который стоял на колоднике, заскочил возмущённый и взъерошенный бурундук, чвыркая и тряся поднятым хвостом.
Ф бурундука
Нырял под рюкзак и снова выскакивал. У него там норка, он чувствовал дождливую погоду. И последняя примета самая убойная - закатное солнце садится в тучу.
- Надолго задождило?
- К сожалению, на этот вопрос в моей голове ответа нет. Но что вертушка до нас не долетит - это точно. Ко мне поворачивается Володя и передаёт больше, чем на половину ошелушенную шишку, я её машинально передаю Коле. Он машет рукой.
- Не - не, это твоя пайка.
Ком подступил к горлу, в груди что-то ёкнуло, на глаза навернулась слеза. Все одинаково голодны. И дело тут не в шишке, не в кедровых орешках, калорийность которых превышает 650 килокалорий на 100 граммов. В одной шишке, даже такой крупной, какую нам подарила кедровка, не больше 30 граммов, т.е. 190 килокалорий. При тех энергетических нагрузках, которые мы испытывали при штурме скальных, почти отвесных стен до 45 градусов с перепадом высот до трёхсот метров, эти калории пролетают как пули у виска, отзываясь в висках пульсирующими ударами.
Да, дело не в шишке, а в том душевном тепле, которое запустил Коля, отшелушив от шишки одну четвёртую часть орешков, насытив её энергией своей души, и по цепочке она пришла ко мне.