Со временем события и вещи уходят, уводя за собой воспоминания. Хорошо тем, у кого в доме есть чердак. Всё, на данный момент лишнее – туда. Через сколько там лет можно забраться наверх и вытащить давнее. А так – только случайно.
– Это ж сколько лет мы знакомы! С того колхоза, помнишь, ты ещё с малолетним олигофреном возилась? – спросила меня одна дама.
Временя Союза, всякие там научные институты половину лета-осени проводили, то ли поднимая, то ли окончательно добивая сельское хозяйство. Весь заезд отбыл в колхоз в пятницу, мне пришлось добираться самостоятельно в воскресенье. Как добиралась – разговор отдельный, последние километров 10 ехала в кузове грузовичка в обнимку с перепуганным телёнком. Телёнка везли от ветеринара, чувствовалось, что от поездки и новых впечатлений он не в восторге. Бригадир был недоволен – выходной, а тут вылезай из-за стола, ищи, куда меня поселить. Зато обрадовался здоровый и не шибко трезвый лоб в первой хате: – От, Григорьич, спасибо, такую перепёлочку мне привёл! У меня тогда был период красивых выдуманных страданий, а красиво страдать, отбиваясь от перепела, затруднительно, так что пришлось искать другой вариант. – Раз тебе, девка, тут не глянулось, пошли к Могилёвке, только хлопчик у неё ненормальный, ты не бойся, тихий он. В чистенькой хате у окна стоял мальчик лет десяти, красивый мальчик. Но у детей в этом возрасте лица как открытая книга, а он был нечитаем. – Такое у нас горе, – сказала Могилёвка, – всё понимает, и говорить, и писать, и читать может, не думай, Наталля, не дурной он, и по арифметике в школе так хвалят, а не дозваться до него, дочка с зятем не пили не курили, хай бы бог нас, грешных, наказывал, что ж он дитятко наказал. С утра до часов трёх мы убирали лён, потом свободны. В заезде том я мало кого знала и узнавать поближе не стремилась, так что брала книгу и уходила в лес за деревней. Лес – сосновый, незахламленный, просторный, в нём всегда было светло, даже без солнца. Там прекрасно лежалось, читалось, смотрелось в небо, думалось и совсем не страдалось. Через пару дней Могилёвка спросила: – Ты, Наталля, за ягодами ходишь? Покончались ягоды, жменьку за час соберёшь. Просто гуляешь? Так возьми Колю с собой, он просится, а мне и не выбраться. Он от тебя ни на шаг не отойдёт. Идея эта меня совсем не вдохновила, но отказать язык не повернулся. Мальчик шёл за мной как привязанный, а я понятия не имела, что с ним делать. И тогда сказала: – Давай, Коля, садись, а я тебе почитаю. Обычно он не реагировал на слова, но тут сел рядом. Глядел в сторону, но могу поклясться, что слушал. Я читала часа два, всё подряд. Несколько раз он поворачивался ко мне, заглядывал в книгу, как будто просил прочесть ещё раз – державинского Снигиря, Кедрина – про приданое и про Саади, Сельвинского про нерпу, что тихо дышала в ухо словно больной ребёнок, ещё что-то, сейчас не вспомнить. Мы ходили с ним в лес каждый день, я читала, он слушал, потом гуляли, наблюдали за муравьиной дорогой, ждали, не выберется ли кто-нибудь из норы, лиса, например, но никто не появился. Однажды к нам выкатился ёж, я считала, что ежи – ночные животные, но этот был то ли гулякой, то ли нонконформистом, обфыркал нас, развернулся и потопал по своим делам. Мы шли за ним до тех пор, пока он не забурился к непролазные кусты и активно там зашебуршился, а когда вернулись на поляну, Коля начал подбирать какие-то прутики, листья, шишки, вывалил всё это добро на старый пень, перекладывал с места на место. Нам пора уже было домой, я подошла поближе и вот честное слово – потеряла дар речи. Потому что на пне сидел ёж. Из веточек, мха, прочего лесного хлама, с черничинами вместо глаз. Живой и недовольный. По дороге домой я попросила: – Напиши мне про наши прогулки, на память, а то я скоро уеду. Но он уже снова ушёл в скорлупу, закрылся. На следующий день я вернулась с работы, хозяйка сказала, что приезжал зять, забрал Колю, на море поедут, сдалось им это море, только деньги тратить. А на своей кровати я нашла тетрадный листок, на котором прекрасным каллиграфическим почерком, без единой ошибки было написано: Ёж ушёл в лес. Все ежа любили.
Я потеряла этот листок.