Я уже не раз писала о сотрудниках нашего отделения. Большинство из них выросли в СССР и поступали по принципу: человек человеку друг, товарищ и брат.
Когда нам звонили и предупреждали:
-Приехали с проверкой из СЭС. Часа через три будут у вас,- все знали, что надо делать.
Никто никого не заставлял, но все вскакивали и начинали носиться по отделению, проверяя: всё ли в порядке? В углу паутинка? Немедленно снять! Краник не блестит из-за налета?
-Ирина, где чистящий порошок?
Заведующая, врачи и лаборантки драили отделение наравне с санитарками, попутно проверяли укладки для особо опасных инфекций и повторяли способы обработки инструментов и помещения. На должности никто не смотрел. Это было наше отделение, и проблема наша, общая.
Однажды санитарка уронила бутыль с формалином. Она разбилась и на пол вытекло 10 л концентрированного формалина. Все выбежали из отделения. Находиться там было нельзя. Но! В проводящей и красящей машине шла проводка и покраска материала. Если не зайти и не сделать, что надо, материал будет испорчен. Что-то можно будет восстановить, но не всё. Например, у человека удалили родинку, которая кровоточила и беспокоила. Она была небольшой и ушла в работу вся. Если она пропадет, ничего нельзя будет сделать. Но что это было: пигментный невус (доброкачественная опухоль), меланома (злокачественная опухоль) или что-то ещё?
Все это понимали, поэтому Ирина Матвеевна метнулась за ветошью и кинула клич сестрам-хозяйкам. Пьяница- не пьяница, неважно, человек неравнодушный. Мы выстроились перед дверью отделения цепью и побежали по очереди. Хватаешь тряпку, вдыхаешь воздух на улице и мчишься в отделение, не дыша. Бросаешь тряпку в лужу и стремглав назад, на воздух, вынося эту тряпку, промокшую формалином. Там, на улице, задыхаясь, относишь её подальше и становишься в очередь с новой сухой тряпкой. Чуть-чуть приходишь в себя перед новым броском и снова бежишь. А сестры-хозяйки из отделений волокут ещё ветошь.
Описываю я это долго, но на самом деле все было довольно быстро. Минут через десять лужа была вытерта, окна открыты настежь, а лаборанты работали с материалом. Ничего не пропало.
Шло время. Старые сотрудники уходили, приходили новые. Но они были другими. Не все, но многие. Молодой врач, Илья Сергеевич, устроился к нам в 90-е. Он успел поработать пару лет в небольшом райцентре. Теперь же он решил перебраться в областной центр. А там и до Москвы недалеко...
В это время начальство решило отправить кого-то из врачей на учебу в Обнинск. Не надолго, на пару недель. Поучиться смотреть щитовидную железу и получить корочку.
-Я поеду,- вызвался Илья Сергеевич.
Мы с Иваном Ивановичем не возражали. В больнице, где работал молодой врач, операции на щитовидной железе не делали и он их никогда не видел. А мы с Иваном уже лет двадцать смотрели.Так что пусть едет, ему нужнее.
К нашему удивлению, Илья Сергеевич уехал в Обнинск только в среду, пропустив два дня занятий. Но и на работу он не выходил. И вернулся он домой раньше, тоже в среду, и на работу не вышел. Вся учеба заняла дней пять с учетом выходных. Но "корочку" молодой врач привез.
Мы с Иваном Ивановичем приступили к расспросам:
-Что нового сказали на учебе?
-Ничего.
-Совсем ничего?
-Совсем.
-Странно. Может быть, классификация новая вышла?
-Нет, все по старому.
-Может, приказы какие-нибудь новые?
-Нет. Ничего.
Это было странно. Но ладно. Всё бывает.
Между тем Илья Сергеевич заявил, что отныне смотреть щитовидные железы будет только он. У нас же нет сертификата, а у него- есть.
Мы с Иваном Ивановичем переглянулись. Глупый парень даже не понимал, чего требует. Щитовидная железа- сложный материал, требующий больших знаний и большого опыта. Тем более, наша область пострадала от взрыва на Чернобыльской АЭС. Радионуклиды йода вызвали изменения в щитовидной железе и резко увеличили количество раковых заболеваний щитовидной железы. Что интересно, большинство заболевших были молодыми женщинами в возрасте 35 лет. Не 30 или 37, а именно 35. Не избежала этого и я. Через несколько дней после того, как мне исполнилось тридцать пять, меня прооперировали. Слава Богу, выжила.
У детей в нашей области тоже появился рак щитовидной железы (до этого-Бог миловал, не было). Но в детской областной больнице были свои патологоанатомы. Мы этого не смотрели. И вот такой материал собирается смотреть человек, проучившийся пять дней? Естественно, он был послан в нужном направлении. Его амбиции никого не интересовали. Жалобы начальству не помогли. В то время больницей руководили опытные хирурги, которые все поняли правильно. Забегая вперед, скажу, сам молодой врач со временем тоже все понял и старался подкинуть сложный материал нам с Иваном Ивановичем. Но это потом.
Однажды я зачем-то заглянула в журнал и увидела диагноз, который поставил Илья Сергеевич. Это было заключение по щитовидной железе и такого диагноза в книгах не было. Нечто похожее было, но не это. Он ошибся. Я подошла к Илье Сергеевичу и сказала ему об этом.
-Я прав. Это вы ошибаетесь.
-Как же? Вот двухтомник по опухолям, вот монография по щитовидной железе. Здесь нет такого диагноза.
-Есть.
-Покажите мне, где вы это прочитали.
-В книгах этого нет.
-Вот видите! Исправьте.
И тут... Рассерженный Илья Сергеевич полез в свой стол и вытащил новую классификацию заболеваний, привезенную из Обнинска. Оказалось, что он всё это время отвечает по ней, а мы с Иваном Ивановичем по старой.
На больных это не отразилось. Но в тот раз я впервые столкнулась с карьеризмом в самой неприглядной форме. Стоит ли говорить, что мы были рады, когда этот перспективный товарищ уволился? Где он сейчас? В Москве, как и планировал.
Не могу утверждать, что все стало хуже. Были карьеристы и раньше, и прекрасные врачи приходят сейчас. Но в нашем отделении как-то все разладилось, когда старая гвардия ушла.