Пишет Кошка В Сапогах
Чикаго – не самый приветливый город на свете. Серо-коричневые громады небоскребов поражают воображение, но только остановишься, чтобы спокойно их рассмотреть, как тут же налетит холодный пронизывающий ветер с Мичигана, бросая в лицо комья липкого мокрого снега. Не зря же и название меткое придумали старожилы: «Город ветров». Но это только внешне он такой холодный, индустриальный, грохочущий и самоуверенный. У него тоже есть душа – это блюз.
Наверное, ничто так не похоже на длинные, без конца и начала, улицы, на клочки туч, несущиеся по низкому стальному небу, как нервная, тягучая, нескончаемая, но всегда вызывающая восторг блюзовая мелодия. Блюз можно услышать везде: и на уличном перекрестке, и в подземке, и в магазине, и даже в местах общего пользования. «Нью-Йорк переполнен деньгами, Лос-Анджелес – кинозвездами, Вегас – игроками казино, а Чикаго переполнен блюзом», – так поется в известной песне Луи Белла.
На этом постоянном фоне бежит городская жизнь, блюз не замечают, так же как воздух и асфальт, а он упрямо звучит 24 часа в сутки, наполняя сердца чикагцев тихой гордостью. Как же, ведь это мы его придумали, а уже потом он полетел по всему миру, стал основой сначала джаза, потом рок-н-ролла, а затем и остальных направлений современной музыки, изменил музыкальное мышление человечества – только и всего!
На самом деле блюз, конечно, зародился не здесь, на берегу Мичигана, а на рабовладельческих плантациях Юга. Для чернокожих рабов единственной радостью и развлечением была песня, похожая на молитву (а может быть, наоборот, молитва, напоминающая песню). Аккомпанемента, как правило, не было, кроме губной гармошки, которую легко можно было спрятать в карман, чтобы не увидел хозяин. Потом к гармошке присоединилась и акустическая гитара.
В начале прошлого века чернокожие американцы рабами уже не были, но все равно не вылезали из нищеты. Их песни, которые игрались в маленьких деревенских кабаках где-то в дельте Миссисипи, могли показаться слишком наивными, грустными, даже нудными немного. Безымянным авторам тогда и в голову не могло прийти, что кто-то может ими заслушаться, замерев от восторга…
Во время второй мировой войны стала развиваться промышленность, росли и крепли северные города США. А значит, нужны были рабочие руки. Руководителям предприятий-гигантов в Детройте и Чикаго было все равно, каковы цвет кожи и национальность работяг – лишь бы трудились, гнали продукцию с конвейера. И чернокожие искатели лучшей доли покупали билет на поезд и отправлялись в неизведанные края, захватив с собой единственную ценность – губную гармошку. Такова была судьба основоположника музыкального жанра, известного сегодня как «чикагский блюз», – Мадди Уотерса, на тех же поездах прикатили с Юга и другие безработные искатели приключений, а позднее великие музыканты – Бадди Гай, Джон Ли Хукер, Мемфис Слим, Джуниор Уэллс.
А в городе, где народу куда больше, чем в южной деревушке, и гитара должна звучать громче. И она обрела новый, мощный, уже электрический голос, иногда он смеялся, чаще дрожал, плакал, молил, взывал. Мелодия стала сложнее, ярче, обрела затейливый, узорчатый рисунок. Да и лидеры нового музыкального направления, центром которого долгие годы была звукозаписывающая студия «Чесс», из неприкаянных бродяг превратились в лощеных, по-своему стильных и вальяжных знаменитостей. Теперь они щеголяли в шикарных белых костюмах, в широкополых шляпах, с тросточками и перстнями на каждом пальце. Их фотографии стали украшать стены популярных ночных клубов…
Впервые я услышала настоящий чикагский блюз «вживую» примерно через год после приезда в США, весной 2000 года. В колледже, куда я поступила учиться, была программа адаптации для студентов-иностранцев: нам предлагали бесплатные билеты на выставки и концерты, чтобы мы могли познакомиться с культурной жизнью города. Так я попала в музыкальный парк «Равиния», где в тот вечер выступал известный блюзовый пианист Айзек Хейнс.
То был не просто концерт – скорее карнавал или маскарад: по аллеям парка важно шествовали афроамериканцы во всем великолепии своих одеяний. Мужчины в пестрых галабеях, женщины в длинных платьях немыслимо ярких расцветок и высоченных тюрбанах, с гроздьями ракушечных бус на внушительных бюстах, с огромными кольцами в ушах… Передо мной раскрылось, подобно экзотическому цветку, все черное комьюнити Чикаго. Они расселись среди деревьев, зажгли пахучие палочки и свечки, дым от благовоний курился тонкими струйками и смешивался с ароматами магнолий. На минуту показалось, что я в раю. Только это был особенный, черный рай.
Наконец начался блюз… Присутствующие были не просто слушателями, они сами участвовали в действе, они вставали в круг и, обнимая друг друга за плечи, ритмично раскачивались. Многие из них колотили по крошечным барабанчикам в такт музыке или трясли над головой принесенной с собой перкуссией – какими-то невиданными бубнами, трещотками.
Я решила непременно сфотографировать красочную толпу, ступила на парковую дорожку и… тут же потеряла из виду мою группу студентов. Почему-то «Равиния» с первого раза показалась огромной, хотя потом я много раз бывала там и удивлялась компактности и вместительности этого в общем-то небольшого парка. Звать на помощь было глупо – никто бы не услышал никаких человеческих слов в этой дикой мешанине звуков. И я решила плыть по волне приключения — будь что будет!
Чернокожие люди пели низкими, хрипловатыми голосами, казалось, что весь парк превратился в стройный хор, и в то же время они не заглушали пианиста – каждая нота, доносящаяся со сцены, была отлично слышна. Казалось, что песня вырывается не из глубины могучих глоток, а откуда-то из древних веков иного континента, иного мира.
Вскоре, захваченная вихрем красок и звуков, я и забыла, что заблудилась. Я брела по дорожкам и видела все новые хороводы улыбающихся, поющих людей. Не терпелось кинуться в пламя танца, но я все же не решилась – ведь мы в этой толпе были чуть ли не единственными европейцами. Предостерегающие советы я слышала тогда на каждом шагу. «Страна чужая, много разных народов и странных обычаев, пускаться в авантюры опасно, нарвешься на неприятности…» – так говорили и родственники, и сослуживцы, и преподаватели колледжа. Каким-то чудом я набрела тогда на свою группу, боязливо жавшуюся к ограде парка.
Хорошо, что потом я перестала следовать чужим правилам и, конечно же, пускалась в авантюры. А без этого нельзя, иначе не услышишь и не поймешь города, кипящего и бурлящего вокруг, не познаешь его душу. Проникнуть в нее мне помогли мои друзья, с которыми я познакомилась позже, блюзовые музыканты – барабанщик Дон Эскильдсен и певица Тони Томас.
Дон Эскильдсен, как многие блюзмены, был беден, как церковная мышь. Он и играл-то в церковном ансамбле, только по воскресеньям. Там – месса, все серьезно и строго. Несколько дней в месяц он подрабатывал ремонтом в частных домах, ведь надо же на что-то жить и платить за аренду дома. Все остальное время отдано блюзу. В подвале дома жило его самое любимое существо на свете – ее величество Ударная Установка. По ночам он, упиваясь одиночеством и крепким кофе, устраивал настоящую вакханалию звуков. Дон немало способствовал моему блюзовому «начальному образованию», вытаскивая из вороха дисков в музыкальном магазине «Роллинг стоун» что-нибудь старенькое типа Би Кинга или Бо Дидли: «Послушай, это отличная музыка». И конечно же, водил меня по чикагским блюз-клубам.
Если вы придете в заштатный клуб в подворотне самой бедной и унылой городской окраины, вы можете услышать истинных виртуозов, которых здесь множество. Конкуренция выталкивает их на самые захудалые площадки. Они не гнушаются бесплатными выступлениями и не торгуются за гонорары, и у них всегда находится свой слушатель, а это главное. Живут гении подворотен тем, что днем подрабатывают официантами в кафе или грузчиками в магазинах, а вечером выходят на свою маленькую сцену и становятся королями.
Как-то в клубе «Rosa's lounge» нам пришлось ждать часа три, пока два чернокожих мальчика не спеша пили пиво, потом разматывали шнуры к аппаратуре в режиме замедленной съемки… Мы обсудили уже все насущные темы и собрались уходить. Хозяйка клуба Роза, итальянка по происхождению (музыканты называют ее «мама Роза»), несколько раз уговаривала нас остаться. Не пожалеете, мол, ребята классные. Наконец мы дождались музыки – и были вознаграждены за ожидание порцией горячего, дымящегося, как добрая чашка «кофе-американо», роскошного блюза.
Черная королева северных пригородов Тони Томас, поющая в кафе «Crabby daddy», что в пригороде Вернон Хиллс, ухаживала за стариками в доме престарелых. «Мои пациентки мне рассказывают о своем прошлом, потому что им больше некому поведать о своей судьбе, – говорит она. – А по вечерам я наполняю свои песни эхом их исповедей, их слезами и вздохами. Мне кажется, что эти много пережившие женщины поют вместе со мной, и тогда песня способна растопить любую бессердечную сосульку. Ведь блюз – очень социальная музыка».
Жительницы дома престарелых не подозревают, что вечером она меняет халат медсестры на кожаные джинсы и почти невидимую маечку без бретелек, а затем ступает на ежевечерний эшафот, чтобы вывернуть себя наизнанку. «Меня никому не жалко! – вопит она со сцены. – Никто меня не любит! Ну поговорите же со мной!» Публика смеется, потому что все на самом деле любят свою Тони, – и одновременно плачет в унисон мелодии, исторгая накопившуюся боль, освобождаясь от застарелых душевных травм. Нужно потратить всего один вечер, чтобы сходить в клуб, где играют блюз, и вам не понадобится никакой психотерапевт.
О чем будут там петь? Да о самом простом, бытовом, обыденном. «Как тебе не стыдно, детка, ты приходишь раз в неделю и регулярно напиваешься», «Ты уехала вечерним поездом, я без тебя скучаю», «Люди сплетничают о нас с тобой, лучше бы обсуждали мою собаку и твоего кота», «Поеду я в Чикаго, лучше города нет на свете»…
Первая строчка в чикагском блюзовом стандарте обычно повторяется два раза. То, что в ней говорится, – самое важное, сокровенное. Как в разговоре с другом один на один, где собеседникам важнее выговориться самим, чем выслушать чей-то совет. Исполнитель настолько доверяет слушателям, что не контролирует свои эмоции, и они могут перейти в форменную музыкальную истерику, но потом наступает облегчение. Есть такая старинная поговорка: «Блюз – это когда хорошему человеку плохо». Но не могу с ней согласиться: сначала, может, и плохо, зато потом все, и слушатели, и исполнители, достигают настоящего просветления.
Но самое интересное – это, конечно, джем, когда блюзмены играют «сборной командой». Тут-то и начинается волшебство, заставляющее самого закоренелого атеиста поверить в присутствие высших сил: люди, впервые увидевшие друг друга, начинают играть настолько слаженно и стройно, будто они двадцать лет только и делали, что играли вместе. Самое сложное – не уронить ритм импровизации, услышать и понять то, что хочет «сказать» товарищ по джему. И рождается удивительный «чудесный сплав» звуков, заставляющий сердце слушателя трепетать, взлетать и падать в пропасть вслед за возникающей на миг, здесь и сейчас, мелодией.
«Как вам это удается? – допрашивала я Дона Эскильдсена. – Ведь вы познакомились только что, сегодня вечером в «Buddy Guy», басист – поляк с Вест-Сайда, а соло-гитарист вообще японец, вчера прилетевший из Токио!» На что Дон неизменно отвечал: «Это не мы, это…» И загадочно устремлял большой палец вверх.
Я прожила в этом городе почти пять лет, и любовь к этой музыке осталась со мной навсегда. Блюз – душа Чикаго, так же как танго в Буэнос-Айресе или босанова в Сан-Паулу. И если вас когда-нибудь судьба занесет в эти места, загляните в клуб «Kingston Mines», а лучше всего – в «Buddy Guy Legend» вечером по понедельникам, когда играют джем. Вы поймете, почему я так люблю традиционный чикагский блюз. И вы увидите и услышите душу этого странного, холодного, неуклюжего города. Она тоже умеет плакать и радоваться, хотя и несколько смущенно, как ни с того ни с сего расчувствовавшийся мачо. И ждет понимания и любви.