Предлагаю вашему вниманию одно из мистических и странных произведений, написанных мною в те дивные студенческие годы...
Дмитрий Тычоблин
Пролог
Пчёлы появились на Земле более 60-ти млн. лет назад. Геродот утверждал, что у древних скифов было много диких пчелосемей, которых они уничтожали, забирая мёд. Позднее разорение прекратилось и появилось новое ремесло. Бортничество. Очень большое распространение оно обрело на Киевской Руси, хотя индийский бог Вишна и по сей день изображается в виде голубой пчелы. Пасечник Цыбулин тоже ценит труд пчелы, только вот попробовать его мёду никому ещё не удавалось. Кто бы ни набрёл, веленьем божьим, на одинокую пасеку в предгорьях Алтая, обратно не возвращается.
- Деда! Медку бы! Голодно.
Но стоит дедушке повернуться, как путник забывает про мёд, глядя в пустые глазницы вечности, из которых вылетают пчёлы. В руке пасечник держит камертон…
Вас настроить? Что нужно?
Хороший звук нужен? Подойди.
Скоро ты услышишь все звуки…
Действие первое
Он давно увлекался историей. Очерки древних и не очень, доклады, научные работы, археология, древние летописи, свитки, предметы братьев по разуму. И это далеко не весь список того, что помогало этому, казалось бы, простому лесничему с высшим сельскохозяйственным образованием, хранить заповедник в предгорье Алтая. В общем, та самая История и сыграла с ним очень злую шутку.
За окном вьюжило, а здесь, дома, было уютно, трещал камин и тихо тикали трудолюбивые часы. Анвар потянулся, глотнул горячего чая. Затянул сигарету и вновь вернулся к очень ценному документу, пришедшему по почте. Цыбулин мотался за этой бандеролью на почтовое отделение за двадцать вёрст от своего жилья, в бурю на лыжах по непролазной чаще, обмораживая руки и лицо. Желтоватого цвета бумага похрустывала на мягкой фланели. Куда Анвар аккуратно булавочками её расправил. Текст был расплывчатым от времени, естественно, на древнерусском языке. Цыбулин старательно водил крупной лупой по сточкам, с трудом разбирая буквы и слова, но от этого его удовольствие меньше не становилось. В гудящей тишине раздался громкий треск дров в камине, которые пожирались алыми языками окисления. А следом зазвонил телефон. Цыбулин неохотно покинул кресло, выйдя из-за стола.
- Алло,- недовольно буркнул Анвар.
- Привет, лесная зверушка.
- А. Здорово. Чё надо?
Звонил приятель, в доску свой, по студенческой скамье Шура Носов. Или просто Стёпыч.
- Почему к телефону не подходишь?
- Работаю.
- Ясно. Нетленку лепишь, значит. Ну, как тебе бумаженция?
- Шикарно, Стёпыч! Я тебе так благодарен…
- Что хоть за каля-маля? Я сто баксов отвалил за неё.
- Потрясающая вещь!..
- Эй! Ты где?
Анвар был весь под впечатлением и почти не слышал друга, можно сказать подарившего ему сие удовольствие. Шура понял, что Цыбулин находится сейчас в том состоянии, когда на любое начало новой темы вроде:
«Наш кот писает в унитаз»
«Может ещё стаканчик чая» или
«Потерялся пёс со шрамом на боку»,
человек, не воспринимая о чём речь, как заведённый машинально отвечает:
«Да, да. Конечно. Здорово. Угу…»
- Да, да. Конечно. Что ты говорил?
- Расскажи о летописи.
Анвар, наконец, осознал разговор, спустился с грёз и чуть не подскочил от удивления. Десять лет Анвар знал Шуру Носова и сроду не было случая, чтобы Стёпыч вспомнил на следующий день, и когда бы то ни было вообще о том, что дарил своим друзьям накануне. Хотя делать подарки любил, никогда не скупился. Более того, именно ради этого мог часами «побеждать» кого угодно: продавца магазина, антикварной лавки, скупщика, коллекционера, страждущего похмелиться, врача и даже юриста, но всегда добивался своего, преподносил кому-нибудь сюрприз, а на утро забывал обо всём, учуяв новую добычу. В этом он видел смысл своей жизни.
- Понимаешь…
- Вот как раз ни чёрта не соображаю. Что за тайны несусветные?
- Какие тайны?
- Мальга с лицом белее хлорки, у которой я это выпросил, предупреждала меня о каких-то мрачных легендах и советовала не бередить прошлое, связанное с какой-то женщиной-совой. Может, объяснишь, от чего баба из себя приведение корчила, а, любитель окаменевших пенисов?
Анвар почесал за ухом, перебирая губами в нерешительности.
- Ну…в общем…
-Хорош чавкать!
- Короче, Стёпыч. Этот свиток и правда рассказывает о некой женщине-сове, хранительнице здешних лесов. Она убивала любого, кто приходил в тайгу с луком и палицей, а однажды разорила целую пасеку каких-то леших бортников, предпочитавших природу князьям и печенегам… Минуточку, а что это ты вдруг спросил? Раньше тебя такие угрозы не беспокоили?
- Любопытство.
- Враки. Ты никогда не помнишь даже вчерашней погоды! Что-то случилось?
- Нет. Ничего особенного. Фамилия этой бабы-совы случаем не Цыбулина?
- Нет. Спрячь сарказм. Её звали Курешата.
- Милостивый Государь! Не надо путать Киевскую Русь с Древней Грецией. Курешат – это древнегреческий город.
- Не хуже тебя знаю, но так, чёрт возьми, её звали и …и всё тут. Что у тебя случилось?
- У меня-то ничего. За тебя вот неспокойно.
- Что так?
- Потом объясню. Слушай, не выходи из дома никуда, даже покакать. Я к тебе приеду.
- Спятил! Ты же в Челябинске!
- Не спорь. Отложи все свои чёртовы дела и дождись меня. Приеду через два дня.
- Что произошло?!
- Пока ничего. Сиди в своей избушке на курьих ножках.
Шура бросил трубку, а Цыбулин застыл в опешившей позе с гукающим телефоном. Огонь в камине оглушительно разгрыз дрова, и стоило Анвару нелепо опустить трубку на аппарат, как он немедленно заорал снова.
- Алло, Носов?
Но это был не Носов.
Действие второе
В глухой морозной чаще дико завывал неистовый ветер и в дьявольской темноте бесконечной таёжной январской ночи чёрные пальцы мёрзлых древесных рук пронзительно скрежетали, ссыпая белый порох на дно мёртвого безлюдного сибирского ада. Сквозь кишки еловых лап слышались стоны из нечто совершенно измождённого, оставляющего за собой кровавый беспрерывный след. Белое смешивалось с красным судорожными движениями ног, старающихся двигать непослушное, ставшее почти чужим и грузным, тело вперёд. Человеку удалось подняться на ноги. С хохотом, свистом пурга враз набросилась на него, закрутила, заткнула рот, отняла дыхание, приподняла упругим ветром и, как куль, швырнула в мутную бесовскую кутерьму. Он распластался на снегу, переждал пронёсшийся шквал, истомная лень и жгучая боль вминали его в сугроб.«Пережду… В снег зароюсь. Нет! Нелепо!» В воспалённом мозгу пролетели как вихрь воспоминания о минувшем густом прошлом. Он вторично напряг волю и круто повернул мысль на весёлое, желая подбодрить упавший дух. Размашисто шагнул памятью в свои архангельские дебри, родное село, мысленно рванул ручку двери и очутился средь гулливой пирушки друзей. Пропивали товарища, женили…Песни, хохот, пляски. « Вали, Анварик, веселей!» Анвар крутился вприсядку, а другие вовсю растягивали горластую гармонь…
Да, хорошо бы убить его и попить
горячей крови…От цинги помогает,
возвращает жизнь…
- Хорошо,- пробормотал Анвар, ощущая во рту вяжущий, приторный вкус крови.- Испить! Испить её! Родная, собственная, она сил придаст. Дай Бог избегу той нечестии… - шептал он, согнув колени и сидя с защуренными глазами.
Стало одолевать опасное равнодушие, безразличие.
« А ведь погибну…»
Тут он выкатил глаза и заорал:
- Господи! Не дай погибнуть от рук Сатаны!
Голос Анвара хрипел и рвался. Пурга так затихала, даже чуть побелела мгла. Но и силы в Анваре кончились, роковой круг замыкался, сводил концы. Он вдруг сорвался с места, заслышав впереди рёв и выстрелы.
- А ну, в гроб архангела вас всех ети! Дети Вельзевула! – скрутив волю в кулак, он крупно зашагал, разметав полы тяжёлого тулупа по сугробам и остервенело, сдавив соболью шапку в негнущейся руке.
И чудится ему, что стоят те двое над ним - белые, снеговые, глаза горят адским огнём, углями и скорогочат: «Столкнём. Столкнём!»
Неожиданно земля ушла из-под ног Анвара и, в ошалелых, буйствующих вихрях, он сорвался с небольшого утёса, ободрав ладони об острый камень. Больно, очень больно! Анвар припал грудью к снежной пороше, закрыл лицо руками и тяжело дышал, жадно глотая воздух после падения, а кругом всё злобствовало и дыхание уходило. Над ним с воем проносился ветер, снег, крутясь, заметал его, в обнаженную шею стегало как песком, и холод насквозь пронизывал с головы до пяток. Ещё несколько минут и его сровняет с сугробами. Но ему почему-то стало весело:
- Вот так сальто-мортале…Хорош козёл!
И он нервно засмеялся, а пурга вторила, язвительно хохотала:
« Хе-хе-хе!.. Я тебе покажу-у-у-жу-у!
Жжжу-у! Покажж-у-у!»
Он не знал куда ползёт. Нутро согревала рвавшаяся горячая кровь, но руки коченели, хрипела грудь. Короткое раздумье и острый ужас:
- Что ж, гибель?! Смерть?!
Боль ломала его властный разум. Защищая чужими деревянными ладонями лицо, стал всматриваться в мглу дикой ночи. Клубы прерывистого дыхания застилали слабеющее зрение. Там что-то напоминало силуэт дома… Это невозможно, здесь невозможно! Но преследователи настигали. Да, они не станут прыгать с каменного утёса, но будут здесь не позднее чем через четверть часа. Если там впереди дом, то это последний шанс несчастного, добросовестного лесничего. Измождённый, замёрзший, со сквозным ранением груди, он не сможет уйти от страшных браконьеров. Через пару мучительных шагов Анвар наткнулся на торчащий из сугроба покосившийся древний указатель. Стряхнув рукавом снег, он с трудом прочитал на растрескавшейся, сучковатой доске, написанное сажей:
« БОРТНОЕ»
- Я работаю в этой глуши уже пять лет, но никогда не слышал хоть что-нибудь об этом.
Стиснув зубы, он заковылял вперёд. Повалившийся во все стороны щербатый частокол окружал зловещий, тёмный и безжизненный сад в полнейшем запустении и унынии. Атмосфера осоловевшего от времени кладбища, поджидающего свою жертву. Чёрные двуствольные мёртвые яблони возвышались из зыбучих сугробов, напоминая прожорливых хищных осьминогов. Их щупальцы шевелились и казалось старались дотянуться до Анвара, который натужно перевалил своё тело через забор, где снежные завалы были особенно велики. Разгребая руками кашу из крови со снегом, ему удалось сесть, облокотившись о скрипучие доски. Он посмотрел на избу.
- Да-а. Наша изба – самая избатая изба.
Она напоминала разбитый и выброшенный на берег ковчег. С крыши лениво снялась одинокая ворона и с могильным карканьем подняла себя в спутанные прутья одной из яблонь. Птица грозно уставилась на лесничего и ещё раз проорала свой реквием. В покорёженном окне болтались на ветру обрывки кожи. Анвар вспомнил, что кожей окна обтягивали в зиму в сёлах Руси образца прошлого тысячелетия, когда стекло существовало только в виде самородков. Но эти два клыкастых обрывка… Не уж-то пришли с тех времён? Сколько лет брошена эта хибара? Дверная рама судорожно провалилась вниз и тем самым дом скорчил рожу, будто проглотил что-то чрезвычайно кислое. Тени входивших, ползали вокруг отблесками полнолуния. Сквозь окно было видно оббитую беструбную глиняную печь с космами пакли, свисавших с возлежавшего на печи огромного прогнившего бревна из просевшей крыши. Обломки мёртвых досок торчали в небесный тартар как скелеты упырей, сглодавших кровлю, а с ней и всё благополучие. Вся эта жуткая мертвецкая лощина зашевелила, встопорщила волосы на избитой голове Анвара, выкатывала из глаз последний свет. Обострённый слух только теперь поймал и довёл до сознания всю неописуемую массу звуков. С неба усиливался нестерпимый звон, вселяющий непреодолимый ужас, и вдруг, словно взрыв протухшего арбуза, раздался свирепейший раскат грома вслед искрящейся ледяной молнии, ударившей в одно из деревьев сада. Анвар зажмурился и стал пятиться в сторону дома, не в силах отвернуться от завораживающего зрелища. Серебристые змеи покрыли яблоню, и ушли в землю, оставив после себя, на абсолютно неповреждённом дереве, голубые огни на кончиках веток. Меж двумя стволами Анвар увидел голубую пчелу сумасшедших размеров…
- Святой Боже! Что это? Гроза? Зимой! Что происходит?
Ошеломлённый, раздавленный Анвар замер на нижней челюсти сгнившего избушечьего порога. Это было так ново и величественно, так нестерпимо больно. За сияющим силуэтом яблони появились длинноволосые фигуры с белыми зубами и лентами в косе. Старые пропотевшие кафтаны пересекала перевязь с нанизанными костяшками пальцев. У одного зашевелилась борода с повисшими на ней летучими мышами, у второго из глаза вылезла зелёная улитка и, оставив склизкий след, исчезла в провалившемся носу. Он вытянул вперёд ружьё, а когда заговорил, с его языка упал комок кладбищенской глины:
- Это не твоя пасека!- жутко прохрипел весь снег вокруг, а следом…
Курешата, себя приносим тебе в жертву
В исступленной безумной пляске вертимся
подобно ветру. Кто направлял средь битвы
молний властной десницы неумолимый как
рок удар золотых фаланг? Тише мыши,
жареные гвозди. Это Курешата!
Только сейчас Анвар увидел кое-где высовывающиеся из-под снега колоды юрского периода. Позёмок без устали шёл белой пылью. Влекомый по насту снег шелестел, как песок по стеклу. Всё также, порывами, толкался в скалы ветер. Словно белые привидения эти двое топтались по сумрачному простору, раскачивались, падали плашмя и вновь всплывали, налетали друг на друга, сшибаясь лбами как шаловливые козлы, пустившись в бесовский хоровод, то появляясь, то исчезая. Они угрожающе тянули бесконечно длинные корнцанги руг к раненному Анвару, а он заворожено таращил, слезившиеся от хлёсткого мороза, глаза.
- Покойнички, - вдруг неожиданно для себя уронил он слово, закричал и провалился в избу.
Мгла сеней заклубилась серым комком, съёжилась, припала к полу. А там, окружённый клочьями сгнившей древесины, лежал скелет. Безглазый череп с присохшими волосами откатился прочь, а в углу открытый мешок муки, и возле мешка другой мертвец. Этот лежал на правом боку, скорчившись, с зажатым в белой руке самодельным дымарём. Человек, очевидно, умер недавно: звери успели обглодать лишь его левую кисть, плетью лежавшую на пыльном полу. Нет. Здесь не пахло солнцем и полынью как в старых домах. Здесь пахло нечистью и смертью. Анвар инстинктивно повернул мертвеца лицом к себе и застыл параноидальном кошмаре. Это был он сам!!! Истекая кровью, Анвар упал на пол, опрокидывая себя и мешок с мукой. После вспышки он услышал выстрел и полетел в пропасть.
Действие третье
Словно мячик, гонимый жестокой судьбой.
Мчись вперёд, торопись под удар на убой.
Хода этой игры не изменишь мольбой.
Знает правила тот, кто играет с тобой.
Холодно. Жёстко. И запах. Тянуло гарью и сажей, но в целом какой-то древесный, кислый воздух. Особенный. Не было в нём пыли. Грудь ныла и горела. Глаза открыть бы, коли жив. Разлепил. Темно, только видно, что над головой что-то свисает, силки какие-то и, твою мать, засохшие шкуры песцов. Прямо по морде возят. «Где я?» «Что произошло?» Хотелось приподняться, но не было сил. «Я лежу на скамейке. Кто меня подобрал? И жив ли я?» Над ним появился свет горящей лучины, затем закоптило сало в светце. Плохо проконопаченные стены слабо сопротивлялись ветру. Струи воздуха разгуливали по избе, вспугивая пламя.
В световом нимбе появилось лицо. Гладкое, девичье, спрятанное в пёструю косынку. Льняное платье стягивало её фигурку, а на плечах Анвар увидел толстые, властные косы.
- Хай, красавица. Холодно тут у вас. На улице не май - месяц, неужели пакли жалко? Но всё равно спасибо…
- Вай, тятя! Чужа деваха ужо очи открывши!- радостно всплеснула руками незнакомка.
- Какая деваха? Где я? Кто вы?
- Клусиво молытит. Мы языков не ведам. Кие вороги тебя, краса, покололи?
- Какая краса?! Я мужик, нормальный, с яйцами!
- Эвот-эвот кака громна шибко якши. Яман дело. Усё бает шо не понять. В избу збралась дева уся торгати, хвора и ранёна. Хто? Хто тся?
В голове вновь всё смешалось, перепуталось; торчали незримые хвостики, метались, вспыхивая и угасая, огоньки, кружились точки, змейки, обрывки фраз. И через весь этот рой, как заострённый кол сквозь гущу, выпирала наружу погоня. Да. Ему удалось, наконец, разыскать компанию шниферов, занимавшихся беспределом. Жесточайшим промыслом песца. На свою беду разыскал. Ему кто-то позвонил с анонимкой, а последняя оказалась более чем истинной. Анвар успел застрелить только одного, потом получил пулю, упал в угол и всё, что помнилось – это белоснежные клыки в ощеренных мордах. Они подходили к нему, будто что-то предвкушая. Анвар дотянулся до своего ружья и выстрелил прямо в грудь ближайшего, другой стремительно как хищник метнулся к нему. Егерь увернулся и опрокинул стол. Пятясь назад, он швырял в него всё подряд, а тут ещё встал на ноги убитый наповал. Просто чудом покинув дом, Цыбулин теплился мыслью добраться до своего зимовья. Там тепло, оружие и рация. Хотя егерь понимал, что всё это ему не поможет, коли нет чеснока и распятья…
- Бандерлоги. То есть браконьеры это.
- Хто? Каки браконеры? Птица али животина бесова?
- Нет. Люди. Нехорошие.
- Ты воина?
- Что-то вроде.
- Убивства ляпуешь?
- Нет. Лес храню. От…. чёрт, вашу мать, ну от ворогов.
- Тятя тоже так говорил,- загадочно пробормотала девушка, затем наклонила голову и погладила косу, опустив глаза.
- Обаче одёжа дивна. Не россияна.
- Русская. Просто цивилизованная.
- Молытишь, дева клусиво. Не кумеку о чём. Оборвчато смекаю.
- Да не дева я!- заорал Анвар, приподнимаясь.- Ты чё, коза чукотская, бороды не видишь?! Может штаны снять? Поиграешься?
И тут же упал на лавку от пронзительной боли.
В избе зашуршала чья-то тень.
- Шо голосишь. Марья?
- Тятя, оне восклицают. Признать своего себя не хочут.
- Вон поди. Да светца сызнова снеси сюда. Матка на задах кличет по твою душу. Поди – поди.
Возле Анвара сел старец с опоясанным кожаным ремешком головой и подобранными волосами до плеч. Седая борода была ухожена и в ней Анвар разглядел частички застывшего воска. От крестьянина пахло прополисом и подозрительностью. Сильные ладони сжали колени, и в нос Анвару ударил аромат свежих лаптей с конопляной верёвкой. Желтоватая холщовая рубашка стягивалась в поясе и уходила в парусиновые шаровары, делая его лик славянским и древним.
«Куда я попал, чёрт возьми?! Кто этот устрашающий хазар?»
А взгляд человека Анвару, ей-богу не понравился. В нём было что-то сильное, тайное, замышляющее
«Ничего. Мы таких перед завтраком трахали»,- подбодрил себя Анвар, болезненно поморщившись.
С минуту они глазели друг на друга. Жгучие, бородатые очи ремесленника изучали лесничего со всепоглощающим интересом, как мальтийский сокол, оценивающий своего оппонента.
- Пермячка?
- Казачка с Дона,- Анвар решил, не вступая в ожесточённую полемику, выяснить, почему его принимают за женщину.- Сибирь храню от напастей.
- Знамо. Чаруешь. Не бруси. Ты не местна. За кои провинности порезана? Боярина прогневала? Али челобитную суконно подала? Людя далече жвут отсель. Яки окунулась в леса?
« Что у меня так ноги-то болят? Ступни прямо ломает»,- поморщился Анвар. А в слух прохрипел:
- Минуточку. Где я и кто вы? Губернатор леших?
- Я инок. Энто моя хата. Верховожу и сперьвова, краса, сказывай по моему велению, ужо опосля по твоему хотенью.
Анвар понял, что эти крестьяне, похоже, далеко не христиане и если он не подберёт необходимых объяснений, то его спасители обратятся в ворогов и подонков почище той браконьерской нечисти. Егерь Цыбулин спешно оглядел комнату. Ни образов, ни киота, колченогий стол, два стула и, торчащая из стен, пакля. Потолок был чёрен как смоль. Изба топилась по-чёрному. Великолепно. А почему нет окон? Или только в этом помещении? Стоп! В углу на корявой плахе стоял ушат с водой. Над ним висели пряди водорослей с высушенной рябиной, а рядом лапти, в которых покоились краюха хлеба, порядочно засохшая, и птичье крыло.
«Язычники»,- догадался Анвар,- «крещение Руси произошло при Владимире, когда он вогнал всех бояр в реку вместе с собой, а во времена вещего Олега верили только в леших и домовых. Куда ж меня забросило? Или это сумасшедшие дарители – отшельники?»
- Я жертва неразумных хазаров. Обманом спроданная. Оброком. Бежала. Тятьку хочу отыскать сваво. Под Киевом в селе Карачарово у его три десятины землицы, а на базаре вояки князя Олега меня соромно выкрали. Паки, паки, ежи херувимы. Ко двору представить везли, но точию хазары убивства учинили, кочевникам сторговали.
Крестьянин моргнул.
- Кие далече. То-то одёжа твоя дурна есмь. Понеже чую не токмо в блуде дело. Каже смекаю. Ежеси истину глаголешь – живота снискаешь. Ежеси брусишь – худо буде. Почивай, де, не шевелись, а то крова истечёшь. Ну, добро, ежи херувимы,- мощный старец встал и вышел.
Анвар облегчённо вздохнул. Вроде бы угадал, и его стряпню проглотили. Счастье, что чуток знал древнерусский язык. Только бы дальше не ошибиться. Холодный пот выступил у него на лбу и тоненькая струйка стекла ему в глаз, зажмурился, чтоб не щипало, и вытер глаз плечом, после снова уронил голову на подобие подушки. Но всё это далеко ещё не чудесное спасение, и спасение ли вообще?
«Этот старик опасен. Кто он? нужно срочно установить своё местонахождение. Нужно добраться до людей, пока эти сумасшедшие землепашцы не порвали его на сувениры»
«Но они же спасли мне жизнь! Да, но вдруг лишь для того, чтобы отнять её позднее. Жертвоприношение! Так. Это в мои планы никак не входит. Девчонка. Надо взять её в союзники. Нужно выбраться наружу…»
Тут он потерял сознание. Очнулся, видимо не скоро. Над ним опять сидела девушка.
Приоткрыв глаза, Анвар проскрипел:
- Поможи мне подняться.
- Ни-ни-ни! Камо сбралась? Буй – деваха. Не годе те хаживать с якими клосьями. Негли с их нежид погонит?- она погладила Анвара по горячей голове.- Позобатьте надоть. На-ка ставец,- Мария протянула ему деревянную плошку. Оттуда пахло чем-то съедобным и знакомым.
- Что это?
- Селаха. Озобай абше,- она мило улыбнулась.
Рыба. Варёная. Что-то вроде ухи, только, ясно, без картошки, а с крупой. «Этим мои родители обычно кошек кормили. Да ещё наверно и не солёно».
Как бы там не было, а есть ему нужно, если хочется выбраться из этой передряги. А запах… Надо стерпеть.
- Поможи мне сесть.
- Негоде.
- Дура. Не могу я жрать лёжа! Я не гусеница!
- Клусишь. Но лады, поне голка ты деваха.
Она помогла прислониться ему спиной к стене, не спускаясь со своего скрижаля. Ступни по-прежнему горели и ныли всё больше. Анвар пожевал предложенную пищу. Ничего, не помер.
- Накось, сикера испей,- девушка подала ему чашу с чем-то чрезвычайно кислым, но напоминающим вино.
Анвар сделал несколько глотков, и лесничему заметно полегчало. Тем временем Мария, не отрываясь, смотрела на него.
- Ты чё?
- Зело рафлёна твоя одёжа. Понява, котыга. Усё нездешнее. В зепе катыжном я сускала кобённы брилики кода разбопочивала тя. Это узорочье? Титлы забавны.
Анвар спешно вспоминал, чем были набиты его карманы. Вроде бы ничем смертельноопасным для него сейчас. Зажигалка, расчёска, складной стакан… Ну огонь извлечь они вряд ли сумеют. Всякого рода гребешки и у них самих имеются… Стоп. Было ещё кое-что, от чего язычники могут взбелениться. Фляжка с коньяком, пачка сигарет и самое ужасное: Записная книжка! Дочка земледельца из села Карачарово, умеющая писать и владеющая грамотой, тайнами. Дерьмо получается. Если теперь его просто не повесят, то почитай за счастье.
- Отнежели ты?- девушка придвинулась ближе к Анвару. – С кия оттока? Онамо усё якие зане ты? Сиус? Логофеофству обучена? Отнележе?
- В школу ходила. Букварь носила.
- Шо?
Анвар хотел сбить её любопытство и в свою очередь вопросы задавать, потому незаметно скинул с лавки деревянную миску. От её грохота под столом девушка вздрогнула.
- А вы-то хто ести?- выпалил как из двустволки Анвар.
- Бортники мы. Бортничаем…
Вот тут-то в памяти Анвара потусторонним духом всплыл
покосившийся деревянный указатель,
на растрескавшейся сучковатой доске
которого, сажей было написано:
«БОРТНОЕ»
… и воспоминание собственной гулкой реплики по этому поводу покрыли мурашками кожу:
«Я работаю в этой глуши пять лет, но
никогда ничего не слышал об этом…»
- Мария!- послышался возглас из саней.
Девушка чуть не упала от неожиданности.
- Уйди отсель! Окаянная шельма! Лагодишь паки студно. Прещу! Поди, в повалушу убрусы сприбери.
Маша погладила егеря по руке.
- Уласкайся. Паки приристащу к тебе,- она выскочила из комнаты.
Похоже, этот главный баламут всерьёз опасался общения его дочери с Анваром. Почему? Возможно, ответ окажется единственным шансом для лесничего разобраться в ситуации.
«Я лежу здесь уже трое суток, судя по всему. Надо начинать что-то делать. Спасибо этому дому, но он мне не нравится. Я хочу в свой».
Анвар, мучаясь от боли, с трудом сел на лавке. За стеной он услышал блеяние коз. Через закрытые ставни дневной свет не проникал, в комнате темно, только горящий камелёк освещал колени Анвара, его руки и лицо, когда он наклонялся.
«В сущности, зачем я здесь?» Болезненно согнувшись, он уставился на огонь. И точно в клубящемся пламени вычитал, вдруг ясно осознал то, о чём тайно думал. «Нет. Этого не может быть! Не позволю! Не подчинюсь!..» Он резко опустил ноги на пол и, едва сделал попытку встать, заорал от прострелившей его до самого мозга, боли. Нет, не в груди. В ступнях. О нет! О нет! Усилием воли, сдерживая в горле клокочущие вопли, он задрал ногу. Так и есть. Эти лесные ети вшили ему в ступни конские волосы, чтобы не мог далеко уйти. Операция «хромоножка». Да. В колониальной Африке рабам иногда приходилось ломать ноги, чтобы избежать их побегов. Теперь Цыбулин мог передвигаться только на боках ступней, выворачивая ноги. Издали такая походка напоминает обгадившего штаны человека. Но сие не смешно, потому что очень больно. Почему они это сделали? Почему им не хочется, чтобы он ушёл? «Что им от меня надо?!» Очень захотелось взглянуть на себя любимого. Зеркала, естественно, можно было не искать, а вот начищенный песком медный подносик в углу на ушате с водой под языческими бирюльками очень подойдёт. Всё это напоминало обычный сколец, тьфу ей богу, раковину или умывальник. Тут вот эти черти мыли по утрам свои морды, здесь же приклякивали и совершали языческие сокроменты.
«Из меня тоже что-то готовят»,- подумал Анвар, ища точку опоры, что бы дотянуться до подноса.
Скалясь и скрипя зубами ему, наконец, это удалось, но он в следующую минуту потерял равновесие и рухнул на пол с жутким грохотом и, чтобы не заорать от резкой боли вцепился зубами в дерюгу. Здесь под столом разглядеть себя в подносе было не возможно. Темно, но по счастью от падения на столе замотался светец и кувыркнулся вниз перед лицом распластавшегося лесничего. Закоптил, грозя вызвать пожар, которого именно сейчас совсем не было нужно. Схватив светец рукой, Цыбулин перевалился на бок и плюнул на тлеющие искры в половицах. Затем подтянул к себе поднос, взглянул в него. Всё-таки очевидно подсознание Анвара боялось обнаружить в своей внешности какие-то трансформации, но, Святый Боже, не до такой же степени! С блестящей розоватой поверхности на егеря смотрело грозное величественное лицо красивой молодой женщины с длинными волосами, в которых просматривались птичьи перья. Нет, это не галлюцинация. Это правда. Цыбулин вскрикнул и в страхе отбросил от себя поднос, начавши незамедлительно ощупывать своё лицо. Вот же борода, усы, косматые брови… Распахнулась дверь и над лежащим бледным Анваром в сияющем дверном проёме нависала фигура хозяина зимовья.
- Камо збралась? Якая невостягновенная деваха. Буй! Дондеже смирна бысть. Обаче присмотру хворишь.
- Воды. Испить хотела. Ноже не повинуются.
- Кликать може бы. Подружие поднесла бы фиал.
Старец помог Цыбулину взобраться обратно на лавку и накрыл его дерюгой. Задавать сейчас вопросы из конского междужопья Анвар чувствовал не стоит. Может, даже не этому аксакалу вообще следовало их адресовать. Сначала разведка.
- До витру хочу.
- Абие подружие кликну. Она тебе поспешествовати. А обчем уньше потшатися своё презорство уставить.
- Авва, а може Марию свидать. Пусть уньше она…
- Подружие придёт,- отрезал, сверкая глазами, леший, встал и, оставляя за собой запах прополиса, вышел.
Надежды облегчиться на улице рухнули как карточный домик. Толстая, морщинистая и могучая, напоминающая шпалоукладчицу, жена хозяина принесла лесничему что-то вроде больничного судна, только из глины. Выпускать Анвара они категорически отказывались. Егерь понял, что он пленник.
Ночью лесничий спал плохо. Просыпался постоянно. Спина затекла, но повернуться он не мог. Что он только не делал. И барашков считал, сам себе колыбельную пел – бубнил, потом матерился, но не помогало. Что могло быть такого в том подносе? Как всё это объяснить? Неужели он действительно выглядит женщиной? Почему? Что за абсурд?! Мрачные страхи одолевали Анвара. Выплыл перед глазами неясный призрак голубой пчелы, выплыл и остановился как в тумане. Цыбулин раздражённо отвернул голову, зажмурившись, и стал думать о другом: об архангельских лесах, вспомнил Шуру Носова с его вечно улыбающимся чернобородым лицом. Но странный призрак, как не старался отодвинуть его Анвар, забыть о нём, всё неотвязней лез в глаза…
«Хорошо бы убить её и попить горячего мёду из её вен».
«Мёду? Почему?»
«Антисептик. Поможет раны затянуть. Иммунную систему стимулирует…»
На этом кошмары не закончились. Около двух часов ночи он всё-таки забылся нервным сном. Виделся Анвару Древний Новгород. Господин Великий вольный Новгород, частокол бревенчатых стен, мачты кораблей, шумная весёлая толпа. И среди них Садко! Вот он, русский боян с гуслями, наш, русский, наш Садко! Он собирается в путь, в страны заморские на оснащённых кораблях. Сказка. Седая старина русская, вымысел крылатых душ. А кто же это плачет, кто сидит в камне, поёт и плачет? Жена Садко? Любава? Купава? Зачем поёт и плачет? И это не жена Садко, это Виола, его, Анвара невеста… Она прижалась к Анвару, шепчет: «Музыка какая дивная, музыка… Зачем ты, Анвар плачешь?» Он гладит ей волосы: «Виола, милая! Как хорошо жить на свете!» «Не плачь»,- говорит Виола и заглядывает в его глаза бережно и нежно,- «у варягов стрелы остры, мечи булатны…» «Затуплю! Музыкой затуплю…» Кругом вырастают серые гранёные скалы, волны бьют в них, плещут и с воем отскакивают прочь. Тут что-то меняется, гусли пропадают, рядом появляется суровая, величественная молодая красивая женщина, одетая в шкуры и с хищным сычом на плече. «Моё время»,- услышал Анвар, несмотря на то, что её губы оставались немы и бездвижны. Отвернувшись от её пронзительного взгляда, Цыбулин, нисколь не смущаясь, принялся раздевать свою невесту. «Что ты, что ты?» - вскрикивает Виола, не особо сопротивляясь. «Угрюмо море!»- завыл Анвар. «Я со стыда сгорю... Слышишь?! Сгорим, сгоришь!..»
- ... Вай! Жарче! Вай пожар!
Анвар открыл глаза, боднул головой и недоумённо осмотрелся. Пахло гарью. Тлела дерюга, которой был накрыт раненый лесничий. Видимо, оставленная близко к краю стола, лучина свалилась на Цыбулина от неловкого движения во сне. Если бы не Мария, лесничий мог бы и сгореть. Девушка сдёрнула с него дерюгу и притоптала ногой.
- Маша. Фу!- Цыбулин утёр со лба холодный сонный пот плечом.- Ты как здесь оказалась? Пошто не спится?
- Боюсь за тебя. Оградить хочу ота небысти.
- Ты тайком?
- Да. Тятя претит моне молытить с тобой.
Возникла пауза. Анвар решился.
- Ты хочешь мне поспешествовати? Предстательствовать за меня?
Мария погладила Анвара по голове.
- А як же. Поне не веду елма.
- Что-нибудь вместе придумаем,- проговорил Анвар, а затем спросил,- пошто моне в плесны конявы хволосы вперели?
- Это тятя. Он помышлят, что ты и есть та сама Курешата.
При упоминании этого имени Цыбулин насторожился.
- Кия Курешата?
- Стень лесная. Алманашница. Красива, черноброва, на чресле чёрмная дерюга, в хисти мелеп и пхтыца на плече.
- Ну и что?
- Она прокуда! Тятя думат её ясырение поспешествовати мёду збрать боле и зёрно уродиться. Год худой. Боги хотят мобы она лес уставила. Она супротив богов. Споймав её, тятя думат святиться пред Ярило и Сворогом. Она убивства ляпует в лесу и кобит.
- Ты видала её ране?
- Не. Курешату нихто не видал. А те хто видал, она али скровила, али клосила.
- Ты думаешь это я?
- Не. Я не думу. Ране я впаятися, а теперь не. Ты странна, но не Курешата...
...- Милостивый государь! Курешат – это древнегреческий
город, но всё равно не выходи из дома... сиди в избушке на
курьих ножках...
- Что же ты знал такое, Стёпыч? Что со мной случилось?...
... однажды разорила целую пасеку каких-то леших
бортников...
- Бортников,- пробормотал Анвар.
БОРТНОЕ
- Маша,- Цыбулин посмотрел на девушку.- Я не стану тебя ни в чём убеждать, ну, я хочу сказать, препретать. Что-то происходит странное и нехорошее. Совсем необъяснимое. Мне нужно выйти на улицу.
- Шо?
- Чёрт. Мне зело надоть наружу. Из селитьбы.
- До витру?
- Нет. Ну, погулять, что ли.
Мария опасливо оглянулась и потом тихо сказала:
- По заре тятька с маткой в лес уйдут за грезньями ягод. Я устанусь языки в колодах сымать. Выведу тебя.
- Хорошо. И паки. Мне нужны мои сапоги. Обувь. Мои лапти. Чёрт, не помню я как на старорусском сапоги.
- Каже поняла!
- Машенька, будь добра, помоги мне, хрен всё это в гроб ети,- сжал ей руку Анвар.
Она улыбнулась. Теперь у егеря появилась надежда.
«Отец с матерью в лес за ягодами собрались. Это зимой-то?! Или не зима сейчас вовсе? Куда ж я попал?»
У Цыбулина почему-то стало саднить всю кожу. От каждого прикосновения к ней создавалось впечатление энергетического тока. Трение одежды по телу становилось невыносимым. Происходящие события всё больше вываливались за рамки реалий и логики.
Утром Мария, как и обещала, принесла Анвару сапоги. Убедившись, что его обувь не пострадала от любопытства местных жителей, Цыбулин спрятал её под лавку в тёмный угол.
- Родные ушли?
- Да.
- Тогда пошли во двор.
Вступив на ноги, Анвар вновь весь побелел и возопил, падая на пол:
- Ах, ты Блядь бородатая! За такие пытки гореть тебе в гиене огненной!
- Буй! Кий ты не памятна. Конявы хволосья в плеснах. Ступай поне на боки, али сумасбродишь от боля, а я пресещу о тебе.
Обливаясь холодным потом, Цыбулин, дрожащей идиотской походкой двигался по избе. Грудь горела, и перехватывало дыхание, в лёгких словно рвались тысячи тротиловых шашек, от чего егерь задыхался и харкал кровью. С каждым трясущимся шагом, дававшимся неимоверными усилиями воли, сделанного далеко не из конфет и ватрушек человека, Анвар злился всё больше, и у выхода из избы он готов был перегрызть её хозяину глотку и высосать из него всю кровь.
- Дикари чёртовы! – прошипел Анвар.
- Шо?
- А не «шо». Засохни, дырка двуногая.
Цыбулин ковылял. Несмотря на все эти напасти он не забывал осматриваться, запоминая окружающую обстановку. Глинобитных печей, к примеру, было две, одна из которых располагалась в центре зимовья, комнате, не предназначенной для ночёвок. Здесь только сушилось бельё и ночью кроме кальсон никого не было. Наконец со скрипом открылась дверь на улицу, и в глаза ударил яркий дневной свет, ослепляя лесничего. Анвар прикрыл глаза рукой, глубоко вдыхая свежий воздух. Весело щебетали птахи, густо шелестели на ласковом ветру листвой таёжные леса. Конечно, оказавшись на воле, Анвар беспрепятственно мог бы с достаточной точностью, заменив сектант, определяющий угловые расстояния по углу отражения предметов, определить своё местонахождение. Вечером по высоте полюса над горизонтом, а в полдень по прохождению солнца через меридиан данной местности, вычислив его по продолжительности дня от восхода до заката и, разделив пополам, чтобы узнать в какое время солнце будет находиться в зените. Лучше всего бы это было сделать во-он с того плато, высоту которого над уровнем моря, для поправки вычислений, можно было бы рассчитать по теории подобных треугольников. Но только всё это абсолютно не понадобилось, как только Цыбулин открыл глаза и огляделся. Ужасающая точность расположения всех окружающих объектов, и проклятого плато в том числе, бросила лесничего в холодный пот. Во первых, было лето, ближе к августу, по всей видимости. Анвар прекрасно помнил, что ещё пару суток назад, когда он очутился в этом саду, была лютая сибирская зима. То, что сад был тот же самый, он готов был отдать голову на отсечение. Яблони зеленели и гнули ветви к земле под тяжестью наливных плодов. Частокол ровный и … пчелиные колоды. Стоял насекомый гул.
- Господи! Да что ж происходит этакое? – прошептал лесничий, побледнев.
Ещё больше побелел Анвар, обратив внимание на грациозную странность в строении фруктовых деревьев. Все пятнадцать гигантов были абсолютно одинаковыми. Веточка к веточке, листочек к листочку, сучочек к сучочку. Все они были двуствольные как рогатки или напоминали больше двузубые вилки. Поганые яблони даже склонялись на ветру идентично скучающей симметричностью и синхронизмом.
Чёрные двуствольные, мёртвые
яблони возвышались из зыбучих
сугробов, напоминая хищных,
прожорливых осьминогов.
Было тепло, но лесничий поёжился. Вдруг его буквально понесло в сад, так велико было желание Анвара разглядеть зимовье с той точки, где он перевалился через забор, когда ещё зима была.
- Уставься! Ноже поломашь!
Сделав два спешных шага, Цыбулин рухнул с крыльца в мягкую траву, испачкав лицо глиной.
- Вай!- подхватила его Мария.
Анвар был настолько потрясён увиденным, что не чувствовал боли и не издал ни звука.
- Не годе тудыть! Чулам не по нраву хоже на переду. Скусать може!
- Мне надо туда,- возразил Анвар, ища точку опоры, разъзжающимися ногами.
- Не…
- Мне надо туда, в гробу вас всех ети два раза по башке!!!- взревел Анвар, задыхаясь. Пошатнувшись, он кульбитами пошёл вперёд, чудом не перевернув ближайшую колоду, и врезался в частокол головой. В очередной раз оказавшись на земле, лесничий очумело заорал. Мария, охая и ахая, подбежала к нему, стараясь поднять нелёгкое тело лесничего. Он развернулся и глянул на избу. Немой крик застрял у него в горле.
- Боже Милосердный!- прохрипел он, взирая на огромный ковчег. С крыши лениво снялась одинокая ворона и, с могильным карканьем, подняла себя в ветви одной из яблонь.
- Какой сейчас год?! –вдруг спросил Цыбулин, вцепляясь в руки Марии.
- В селетьбу надоть. Скорече. Тятька ужо повертаться с лесу. Ах, ты моя бедна! Ох, крова пойдёт, матушки…- причатала обеспокоенно Маша.
- Тихо!!!- рявкнул Анвар и она обалдело уставилась на него.- Какой сейчас год?
- Шо, моя, молытишь?
- Тьфу ты, безобразие, ей-богу. Ну, грхм, фу… Кия весна от пришествия Одина?
- Ярило не велит логофевство знати. Ужо многие лета.
Анвар сглотнул:
- Мама дорогая. В каком дурдоме я? Что со мной?
- Намо надоть потшатися. Лишо тятя углядет тебя у саду. Буде торгати намо,- она заботливо подобралась под Анвара и буквально взвалила лесничего на себя. Эта экзальтированная вылазка доконала Цыбулина и он впал в беспамятство. Спустя сутки, под вечер, он открыл глаза. Его знобило, а кожу саднило и трение одежды по телу напоминало удары электрическим током. Резко заболел низ живота и что-то горячее липко заструилось между ног. Анвар закричал мысленно, но не мог заглушить вдруг родившиеся в нём два голоса:
«Отверни дерюгу, посмотри!»
«Зачем?!»
«Ага! Боишся!»
«Не боюсь.»
«Тогда отдёрни. Загляни…»
Анвар резким движением отбросил грубое льняное одеяло, которым был накрыт, и задрал рубаху. Живот был усыпан красными угрями из коих торчали перья. Они шевелились.
- Мать честная!- сунув руку между ног лесничий обнаружил там… тёплую, вязкую кровь. Она сочилась прямо из тела и низ живота болел нещадно.
- У меня месячные,- ошалело, не веря собственным словам проговорил лесничий.- Я становлюсь бабой. Той самой, женщиной-совой!
Курешата!!!
Забросаем вишеньем,
Вишеньем, малиною…
врезались в мысль чьи-то голоса и смолкли.
«Нельзя мне оставаться здесь. Меня интересовала причина страха. Теперь узнал. Это не мертвецы, не те двое. Это… Господи, страшно! В сущности её души не знаю. Кто она? Может нет её вовсе? А если явилась, значит во мне сидит… или в моём воображении. Уходить надо, пока совсем не рехнулся… Может за частоколом зима, моё там время, или нет? Иисусе, не её опасаюсь, а своего страха перед ней.»
Стараясь не шуметь, Анвар поднялся. Не меньше получаса у него ушло, чтобы добраться до двери. Толкнул. Так и есть. Он был ясырем в этом лозилище и досчатая, грубо рубленная дверь оказалась заперта снаружи на щеколду.
- Я вырос в Архангельске, а не в Париже. И умею открывать не только бутылки с анжуйским.- с этими словами Цыбулин достал из подошвы, одного из заныканных от инока, сапога кусок проволоки и, просунув в щель между досками, стал отодвигать щеколду, обливаясь потом и едва держась на слабеющих коленях. Спустя час засов сдался и дверь, чуть скрипнув, открылась. Хорошо помня расположение помещений, Анвар на четвереньках двинулся к сеням, не рискуя кого-нибудь разбудить, тем более, что слева, промеж висячего белья, доносился богатырский храп хозяина зимовья.
На тёмном небе чётко и ярко горели звёзды. Вот арктический купол – «Полярная Звезда», или как её называют моряки «Железный Гвоздь», - куда небесные богатыри привязывают своих златокрылых коней. Вот семь волшебных звёзд «Ориона», вот Альфацентавра… В выси лысо серебрился месяц. Анвар вскинул голову и тяжело задышал. Руки тряслись, стучали зубы. Ему хотелось орать во всё горло, его бесила торжественная тишина этой безмолвной алмазной ночи. Хотелось ногтями царапать небо, яростно сорвать все звёзды и утопить в бездонных омутах. Мрак так мрак, и в душе и в небе! Анвар сел в траве. Сел не двигаясь, без дум. Долго, может быть целый час. Грудь затихала, умолкало сердце. Звёзды спустились ниже, покрупнели, засверкали переливнее. Душу Цыбулина глодал тихий огонь, испепеляя примиримость.
- Богиня всходит по ступеням трона,- сказал Анвар, щурясь на зловещую яблоню в этом дьявольском саду. Пусть вся вселенная в веках беззвучно плывёт, вращаясь возле призрачной оси мировых пучин, а галактики как морской песок самоцветный и …
- КАМЕРТОН.- вдруг уронил изо рта лесничий почти осознано.- Как вы полагаете, богиня Курешата, будет ли этот мир существовать без меня? И буду ли я существовать без мира? Ведь это же Камертон.- Анвар неотрывно глядел на дерево.- Точно! Камертон! Именно! Нет, я не сошёл с ума. Дерево в форме камертона! Да все, все эти чёртовы яблони одинаковые!
Как известно, этим термином именуется некий двурогий металлический предмет с деревянной ручкой, как у напильника. Им пользуются музыканты и настройщики роялей. Камертон стоит слегка ударить и внутри его рогатки долго держится постоянный, не изменяющийся, звук определённой высоты. Любая музыка состоит из октав, тонов, темпов…, но главное из НОТ. Их всего семь. И камертонов тоже семь, каждый несёт эталон определённой ноты. Кроме того, и это доказали уфологи, камертон способен создавать вокруг себя специфическое гравитационное поле в котором гнуться гвозди, пластиковые бутылки теряют форму, а лезвия затачиваются! СЕМЬ НОТ. И тут, в этом саду, СЕМЬ ЯБЛОНЬ! Тогда, зимой, вон в ту ударила молния. Наверное от этого изогнулось время…
Так хотела Курешата!
- Узнаю сам, узнаю без вашего, сударыня, посредства!
«Я занял её место здесь,»- подумал Анвар. Только бродило подозрение, что… это она хочет занять чужое место. Место в 21 веке…
- Моё место,- понял лесничий и посмотрелся в кадку с водой. Теперь он не удивился своему «отражению». Женщина почти скалилась в чёрной усмешке. На водной глади плавали перья. Цыбулин пополз к яблоне, бормоча как аутик.- Ракировка! Ракировка… И, прислонившись ухом к шершавой коре: «Жу-у-у-у. Ж-ж-жу-у-у-у…»- услышал он там,- «покаж-жу-у-у-у…»
- Ах, ты, старое бревно.- криво улыбаясь, Цыбулин стервозно гладил мощный ствол.- Это всё из-за тебя. И твоих соседок. Кто вас посадил? Кто вырастил такими? Зачем? В тебе гудит молния.- Пауза.
Вдруг глаза егеря сверкнули.
- Если камертон повредить, то звук из него исчезнет навсегда. Да. Эта штука станет фальшивить. И знаешь, что я сделаю?- Анвар чуть отстранился и посмотрел на неё.- Я сожгу тебя!- тут лесничий истерически захихикал, не в силах остановиться.
- Да, да, хи-хи. Сожгу. Хи-хи. И ничего этого не произойдёт! Ха-ха-ха-а-а!
Край неба покрылся сполохами и задул холодный ветер.
- Не уходи никуда. Я сейчас вернусь.
Анвар пополз к дому.
- Я тебе покажу-у-у…-
Добравшись до крыльца, Цыбулин мимоходом смекнул, что обратно может не добраться. Силы иссякали. Конечности каменели и боль в груди становилась всё нестерпимее. Он сжал кулаки.
- Я смогу. Ноту ля буду.-
Дрожащими движениями дотянулся до глинобитной печки.
- Сожгу! – И откинув поддон, он хотел завладеть головнёй, но вот тут-то началось нечто совершенно необъяснимое. Стали черти по углам насвистывать в кулак и перекликаться, царапать стену, стучать в дверь. То здесь, то там в неведомой дали, кто-то хохотал и плакал и безумолку тараторили болтливые голоса. Лесничего будто изнутри связали по рукам и ногам. Конечности плясали джигу. Анвар завалился на бок, глядя как рука отбрасывает горящую головню в угол комнаты. Горло перехлестнуло и стали поджиматься ноги.
- Чёртова Баба! Это твоих рук дело? Знать я на верном пути…-
Цыбулин попытался подняться, но тут же рухнул навзничь, услышав в своём черепе сводящий с ума шёпот:
« Я наперёд вижу, всю жизнь твою вижу. По тебе жизнь – полка, а по мне – обруч. Я-то в начале, а ты вот где? Ты теряешь себя как и все фанатики. Запомни! Старые тайны принадлежат только призракам тех кто их писал. Ты читал мою жизнь даже не взглянув в глаза совести, упрятал в груде мяса и костей свои страхи. Теперь я вызволю их и прочту твою жизнь. Пойдут строки через тебя самоё…»
Анвара скрючило, пальцы кривляясь хватали воздух. Внутри егеря будто что-то завозилось, стегая кишки лютым холодом и адским огнём, ему слышался скрежет суставов по которым ползли ленточные черви с косичками и серым опереньем. Вытягиваясь они скрижали: «Курешата!!!» Цыбулин свернулся почти в клубок, воя от бессилия и боли. Вспыхнула пакля в углу, затыкающая щели в брёвнах, потом запылало бельё. Кто-то идёт, шаркает ногами: «У-ы, У-ы!» И вдруг тьма сенец сотряслась и задрожала. Пронзительно, дико заорал Анвар, невероятным усилием воли распрямился, выхватил голыми руками из печки пылающие дрова, вскочил, не помня себя, и с размаху хватив в уличную дверь вылетел наружу… мимо разбуженного инока.
- СОЖГУ!!! –
Крестьянин ударил его вдогонку и он упал в траву, покрывшуюся предрассветной росой, рассыпая головёшки. Они зашипели, испуская струи сизого дыма и скрывая лесничего с обожжёными
Действие четвёртое
В себя пришёл Цыбулин не скоро. Ветер всё усиливался и швырял камни в стены селетьбы. Небо и взаправду потемнело, клубясь свинцовой ватой грозы. Трава гуляла взвалнованной речной зыбью в которую падали срываемые с веток яблоки. Одно угодило Анвару в голову. С трудом открыв глаза, он осмотрелся, но пошевелиться не мог. Он был привязан к столбу. Шорох яблонь постепенно превращался в скабрезный голос престарелых клюшек, которым осталось только вспоминать о тех временах когда матросы подолгу лежали на них сверху. Постепенно всё сильнее они напоминали хор апокалипсиса. Лишь когда Анвар увидел перед собой фигуру инока с неумолимым лицом и ярко пылающим факелом в руке, он понял, что его, ко всему прочему, желают иметь на обеденном столе в виде древнерусского шашлыка. Огромная копна соломы у лесничего под ногами только подтверждала эту мысль.
«Как еретика!» Религиозно-фанатичный взгляд крестьянина как бы вещал голосом святой инквизиции: «… покайся в ереси, сын мой. Покайся…»
- Ну. Где твоя гаротта, грёбаный леший, где кошачья лапа, испанские сапоги. Хотя наша русская дыба всё переплюнет. Даже электрический вспоминатель не потребуется. Всегда полное прояснение памяти наблюдается. Я из 21-го века! И знаю такое, до чего тебе ещё две тысячи лет в земле обглоданными костями валяться. Ты оглох?! Педрило лесное! А ну развяжи, выхухоль бородатая!-
Окончательный ужас засквозил в Анваре когда толстая старуха стала заботливо взбивать под ним солому. Инок не слушал Цыбулина, продолжая что-то бормотать, подходя всё ближе и ближе. Жутко трещавший факел в его руке выглядел абсолютным приговором. Из избы доносился стук, жалобы и девичий плач. Марию заперли, чтоб не помешала своим дружелюбием к еретику. Ветер завывал под всеобщую дьяволиаду и скрип частокола, а в душе такая холодная белая, в снегах таёжных, пустыня. Посреди неё чёрный столб, к нему привязан свой маленький Анвар, а на столбе чёрный ворон, неустанно каркает и гадит на поникшую голову человека…
…мокрая кожа. Высохнет в два раза меньше станет! Ка-арр…
«Это сон. Это всё сон!»- обманно шуршало в ушах, но могила глубже, глина вязче, камень тяжелее. Вспомнились двое: Христос и Ницше. Анвар хотел проникнуться их волей к добру через призрачность зла. Что такое добро и зло? Ведь это же два лица одной сущности. А впрочем, если б те оба были ангел и чёрт, то Пётр знал бы за кем идти. Но в его представлении и тот и другой – люди!
«Значит, у меня должен быть свой путь. Я – человек и я равен им.»
- Выпьем за Люцефера- заорал Цыбулин.- Я – Люцифер, носитель света. Я был с Богом. Бог и Природа для меня одно! Ах природа! Я тебя люблю, но я и ненавижу тебя; ты моя любовь и ты мой злейший, заклятый враг. Ярило не спасет тебя, инок, кобыльем зеркалом уставишся, к земле прирастёшь яки ива. Лапти с тебя не сплетут!!!-
Инок побледнел и остановился, а потом почти завизжал:
- Кобь!!! Молыть!!! Кольми час, али торгати ослопьем! Ярило добре ясыря велит ужо пожечь. Крагуй в небеси!
А в небе, и правда, парил одинокий ястреб, как мрачный буревестник в бушующий облаках и пронзительно пищал. Для бородатого язычника это, очевидно, послужило каким-то знаком и он решительно поджёг солому. Она весело и дружно затрещала. Анвару обожгло лицо, но он похолодел. Потом загорелась одежда, и снизу потянуло острой болью, жареным мясом и отчаяным криком:
- Богиня! Еже я сгорю, то и ты сгинешь! Без моего тела будешь бродить тенью по кругам ада! Слышь, Курешата, ещё немного и ходить ты уже не сможешь… Боже милосердный, убей или спаси!!!
И тут Анвару почудилось будто кишки его наматывают через рот на колодезный ворот вместо цепи. Лесничий мучительно блеванул на свои тлеющие ноги. Разом лопнули путы на руках. Не переставая зверски рыгать, Анвар всеми силами выпрыгнул из адова кострища, опалив волосы. Он упал на бок, там что-то треснуло и Цыбулин не в силах был более подняться и пошевелиться. Будто через него шомпол протиснули, впору устроив молодым барашком на вертеле на тот же костёрчик. Парень был в шоке, не чувствуя боли, он как заворожённый, ошалело наблюдал разыгрывающийся перед ним сюрреалистический маразм. В воздух взлетела, взятая чьей-то невидимой рукой оглобля от телеги, и направила своё остриё на инока. Обомлевший крестьянин закричал:
- Ярило буйстват! Торгати в нежить! Ярило…- и бросился к избе, но не сделал и двух шагов, как сквозь него с мокрым хлюпающим звуком прошла оглобля и вонзилась в рыхлую землю у порога зимовья. Инок упал, разливая алую кровь по стелящейся траве, ветер рвал волосы с его мёртвой головы. Жена покойника в ужасе схватилась за шею, выпучила глаза и захрипела, чья-то неимоверная кисть отделила её голову от тела как стручок гороха, и она покатилась аки шар для боулинга к груде кеглей-поленьев у дровника.
- Тятька! Матка!- продолжала ломиться в дверь Мария.- Не гоже! Она хорошая! Ой хто тута?-
Животная дикая жалость прострелила Цыбулина. Он понял.
- Не трогай Марию!!! Сучка лесная!-
Мольбы не к чему не возымели. В избе раздались душераздирающие вопли…
«БОРТНОЕ»
Анвар знал, вернуться он может только пока Курешата не завладеет им снова. В небе гремели раскаты грома, синие сполохи щёлкали какзатвор фотоаппарата, ослепляя землю. И тут лесничий вдруг осознал:
- Это всё не настоящее…
Было так просто. В детстве, когда малышня боится оставаться в темноте им видятся жуткие чудовища, прячущиеся в тёмных углах и за спиной, но стоит накрыться одеялом с головой, как всё проходит и исчазает.
«Вот почему хотел приехать Носов. Он чувствовал, что я в своей страсти к истории стал вести себя иногда необузданно и несознательно как … как ребёнок. Мне… Мне нужно одеяло. ОДЕЯЛО!
Мне нужен Носов!»
Стало холодно. Конечно, ведь шла зима, суровая сибирская зима.
- Сугробы.- прошептал Анвар, проводя рукой по траве, но чувствуя колючую льдистую кашу. Трава жухла и сверкала инеем. Перед лесничим что-то возникло. Это она. Анвар посмотрел на пустоту перед собой.
- Напрасно, богиня, трудитесь. Здесь пусто и мертво, темно и холодно, а вокруг белое снежное ОДЕЯЛО!!!-
Оглушительно загремело в небесах одновременно с яркой вспышкой молнии. Разряд пришёлся в одну из старых яблонь. Треск. И… у неё отвалился левый ствол, от которого полетели всюду гонимые ветром искры и щепки. Анвар увидел, как на фотобумаге когда её опускаешь пинцетом в проявитель, перед ним появилась молодая отчаянная женщина, одетая в шкуры и с лупоглазым сычом на плече.
- Курешата.-
Через секунду шкуры на женщине сменились дублёным тулупом, а перья в голове обернулись собольей шапкой. Лук и кнут в руках охотницы превратились в ружьё, а всё вокруг заискрилось и лесничий уже лежал в снегу. Позади стоящей перед ним женщины он увидел скособоченную избу. С крыши лениво снялась ворона и с могильным карканьем подняла себя в верхушку… яблони с обломанным левым стволом. Сыпал густой снег. Вьюжило.
- Лежи!- крикнула женщина и вскинув ружьё произвела два выстрела поверх головы лесничего. Он с трудом обернулся. Оба нелюдя, что преследовали раненого Цыбулина, теперь были недвижны в сугробах. Хотелось верить. Летучие мыши разлетались из бороды старшего, оголяя иссохший подбородок.
- Курешата.- прошептал Анвар, вновь обернувшись на женщину.
- Ты что?- засмеялась она звонко.- Точно дитё в свои свитки веришь? Ты что, а? Не узнаёшь меня?-
- Я?- недоумённо уронил Анвар, потрескавшимися и распухшими губами, сплёвывая снег и кровь.
- Ха-ха. Да ты. Именно. Узнал? Да что с тобой? Ох, и досталось тебе, парень. Я же сказал, не выходи из дома без меня никуда! Я – Носов. Шура Носов. Ну?-
Цыбулин махнул перед собой рукой, пытаясь отогнать глюка. Но это был не глюк. Женщина была совершенно реальной.
- Да.- ослабленно кивнул лесничий.- Да, конечно. Шур, это безусловно ты.
Женщина нагнулась к нему и сильной рукой разом подхватила.
- Давай помогу, чекист ненормальный. Сказал же не ходи никуда. Нет, попёрся ёлки защищать от такой вот нечисти.- она махнула рукой туда где ещё секунду назад лежали тела браконьеров.- Пойдём в избу.
Только сейчас Цыбулин заметил, что в почти разрушенном зимовье горит свет. Он вспомнил как увидел там себя мёртвого и обглоданного крысами…
- Я смотрю тебя ничего не удивляет, Шурик. Совсем ничего? Ты как вообще здесь оказался? Там, в доме был? Что-нибудь видел?-
- Ещё бы! Знаешь что, я там под истлевшими половицами нашёл? Что-то вроде зажигалки, плохо сохранилась, и ключи, они правда тоже. Арька, голову отдам на отсечение, что этим побрякушкам не меньше двух тысяч лет! Во нетленка?! Древние иноки прикуривали от «Зиппо» и закрывали двери на ключ!-
- Это я.-
- Что?-
Лесничий еле волочил ноги по мягким сугробам.
- У тебя нож есть?
- Зачем?
- Ноги болят.
Пауза.
- Вот как?- и женщина гулко захохотала. Следом за ней Анвар, сначала тихо, потом всё смелее, истеричнее, осознавая всю дикость происходящего.
- А зеркало у тебя найдётся?-
- Конечно. Но тебе сейчас лучше не смотреться. Сейчас ты, мягко скажем, хероват.
- А вот ты наоборот, красив так, что я аж разволновался. По моему, я тебя сейчас поцелую, если захочешь, ха-ха-ха!!!- Хихикал Анвар.- Она выиграла, Шура. ВЫИГРАЛА!!!-
- Что? Кто?-
- Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-аа-аа-а-а-а!.........
Всё небо усыпало звёздными огнями, ночь будет тихая, волшебная. А если выплывет на вольный простор месяц, засинеет божий мир и все пути посеребрятся. Плюс-минус, бесконечность, единица делённая на ноль, пять патронов… КАМЕРТОН…