Квартира Ольги Петровны являла собой образец чистоты и хорошего вкуса. В маленькой прихожей стояло великолепное старинное трюмо и вешалка того же дерева и цвета. В гостиной главным был сервант с хрусталем и маленькими фарфоровыми и стеклянными фигурками – всего в меру. С обеих сторон сервант окаймляли книжные шкафы с огромным количеством классической и современной литературы. Большая деревянная кровать была убрана шелковым покрывалом с золотым отливом. А посреди комнаты красовался старинный обеденный стол с вышитой гладью скатертью. У дверей притулился его собрат – небольшой письменный стол, на котором стоял телефон. Вторая комната, совсем маленькая, семи- либо восьмиметровая, примыкала к кухне, которая была еще меньше, а потому в разделявшей их стене была сделана большая двухстворчатая дверь, и получившаяся кухня-комната великолепно выполняла свои кулинарно-хозяйственные функции. В огромных количествах здесь хранились мука, кофе, чай, крупы, макароны, масло и вообще все, что можно хранить и есть. Впрочем, предостаточно было здесь и мыла, и туалетной бумаги, каких-то салфеточек и иного нужного и не очень нужного материала. Третья же комната представляла из себя святилище – это был кабинет бывшего хозяина, видного инженера-строителя, почившего от неизлечимой болезни. На огромном письменном столе все сияло богатством и чистотой – и старинный мраморный письменный прибор с золотой полоской, и солидные папки с какими-то чертежами и записями, и телефонный справочник в особом переплете, и книжка для записей с дарственным тиснением… Здесь тоже были книги – вдоль стен, на специальных полках стояли специальные издания по архитектуре, возведению зданий и сооружений, строительным конструкциям, машинам и так далее. Антонину Петровну провели по комнатам и попросили внимательно посмотреть, где что не так. Она медленно шла мимо хрусталя, книг и картин, украшавших стены, зачем-то потрогала ковер, висевший над кроватью, а, обойдя все и не найдя в вещах никакого разлада, принялась выдвигать ящики с документами, письмами, чистой бумагой, которой было тут великое множество… Здесь же лежали квитанции о плате за квартиру, свет, телефон… Цифры скакали перед глазами…
- Какой ужас! – невольно вырвалось у Антонины Петровны.
- Что такое? Что вы увидели? – подбежала к ней Валентина.
Осокин тоже оказался рядом. Но такое восклицание у Антонины Петровны вызвали суммы, которые ее сестра платила за квартиру и свет - это было больше ее пенсии… Но почему? Ведь Ольга Петровна – ветеран труда, инвалид, имела все положенные льготы и к тому же должна была пользоваться субсидией…
- Да… Хорошо, что я теперь в деревне… Мне бы городскую квартиру сейчас не осилить… - с горечью заметила Антонина Петровна.
Валентина не успела зафиксировать, что здесь есть какое-то несоответствие, потому что Антонина Петровна вдруг села на стул, уткнулась в скатерть с вышитыми незабудками и принялась тихо-тихо плакать… Валентина собрала разложенные на столе квитанции и передала их Осокину, который все заслуживающие внимания документы сложил в специальную папку. Положили туда на всякий случай и письма, их было немного, все – от Марии Голяндиной, родственницы Ольги Петровны по мужу, из Ростова-на-Дону. Конечно же, их пробежали глазами – там сообщалось о здоровье самой Марии, ее мужа и их детей, о том, кто у них, где и как учится, о ценах на фрукты, подсолнечное масло, на квартиры. Все письма были написаны ровным, доброжелательным тоном, лишь в одном содержалась приписка о чем-то, что явно раздражало автора, то есть Марию Голяндину. Но что именно – понять было невозможно. Валентина прочла это в десятый раз: «Ольга, то, что ты пишешь в своем P. S., нас не интересует! И тебе советуем выбросить это из головы! Очнись, тебе просто кто-то дурит голову! Извини за резкость и прямоту, но больше об этой, как ее… ре… в общем, ты понимаешь – не пиши. Обнимаю тебя. Все мы сейчас не очень счастливы, но все же это не повод, чтобы ударяться в какую-то ре… Целую тебя – Маша.».
Что такое «ре», Валентина не знала, но в сочетании со словом «ударяться» здесь подходила, пожалуй, только религия. Почему тогда в письме говорилось «об этой… как ее», уж слово религия-то запамятовать невозможно! Валентина обратила внимание Антонины Петровны на эту приписку, но та в связи с «ре» вспомнила лишь, что у Ольги Петровны когда-то была сослуживица Регина, которая давно уехала в Израиль. Но обе прекрасно понимали, что в письме речь идет явно о чем-то другом. В общем, тут, возможно, было над чем подумать… В папку Осокину положили и фотографии, сделанные недавно – Ольга Петровна в школе, где когда-то работала секретарем директора, в Москве на Красной площади, куда ездила не так давно, и здесь, в местном парке над Волгой, с какой-то, очевидно, случайно попавшейся молодой женщиной и маленькой девочкой… Впрочем, перевернув фотографию, они различили едва заметную карандашную надпись – К.Т.С. и Л. Но даже если бы имена этих людей значились тут полностью, это никому бы ни о чем не говорило, в том числе и Антонине Петровне… Впрочем, она была занята другим – в прихожей, в огромном шкафу перебирала одежду своей сестры, шепча при этом что-то горькое и ласковое… Она могла это делать спокойно – в квартире все было на своих местах, ничего не пропало.
В этом доме на каждой лестничной площадке было по четыре квартиры – две с левой стороны и две с правой. Квартира Ольги Петровны находилась справа и была первой от входа. Соседи были опрошены сразу же, но показать ничего не смогли – в это время шел очередной сериал и хозяева не отрывали глаз от телевизора, не видя и не слыша ничего вокруг. Валентина была уверена, что в такие минуты их можно было спокойно грабить, а они бы продолжали переживать дешевые страсти ходульных героев. Не было лишь одной соседки, одинокой старой женщины, квартира которой находилась прямо напротив пострадавшей – как оказалось, она отлучалась на рынок и не знала о трагедии. Вся милицейская бригада вместе с Антониной Петровной собралась было уже уезжать, как вдруг дверь распахнулась под натиском маленькой, старенькой, но чрезвычайно энергичной женщины, она влетела в комнату и, спросив: «А кто у вас здесь главный?», интуитивно вычислила это сама и подбежала прямо к Владимиру Ивановичу, который вот уже почти час молча, но очень внимательно рассматривал книги и в этот момент стоял с философскими трудами Платона в руках. В Платоне было множество закладок.
- Я слушаю вас, соседка, - просто и доверительно сказал он, чем явно расположил к себе женщину. – Как вас звать-величать?
- Поленова я. Софья Егоровна. Напротив живу. Все вижу и слышу. Правда, сейчас вот маху дала, на базар бегала, упустила много. А так – в курсе. Всегда. Не верите? А вот сейчас поверите! Я живу без телевизора! Видали вы такое? - И, не дожидаясь ответа, продолжила: - Не видали! А мне, сказать по правде, за людьми живыми наблюдать интереснее, чем смотреть на них по телевизору. Потому что там я вижу только то, что мне покажут! А тут я вижу – все!
- Интересно… И очень, очень верно, Софья Егоровна! Продолжайте, мы все слушаем вас с огромным вниманием.
- И правильно делаете! Потому что я всегда на страже! И не смейтесь надо мной! Видите в моей двери глазок? Так вот здесь – мое кино! Самое интересное!
Она замолчала, ожидая реакции оперативников, как актер – аплодисментов. В какой-то момент Комову действительно захотелось ей похлопать, потому что она и в самом деле вот прямо сейчас, сию минуту готова была внести в их работу какую-то ясность. И он бы похлопал, если бы было за что. Решив подтолкнуть старушку к откровенности, он сказал:
- Мы вам заранее благодарны. На таких, как вы, часто и держится расследование. То есть – движется вперед.
- Вот-вот! – подхватила довольная Софья Егоровна. – Хорошо, что вы это понимаете. Я рада. Хотя у меня свой интерес… Я наблюдаю. За человеческими привычками, за психологией. Ведь интересно, как люди по коридору идут, думая, что их никто не видит… Одни что-то на себе поправляют, застегивают, таких я называю несобранными, другие разговаривают сами с собой – это одиночки, как я… Третьи лыбятся, да еще и поют – они вырвались на свободу от домашних забот да хлопот, и рады-радешеньки! Четвертые…
Софья Егоровна явно взяла крен в совершенно ненужную им сторону, а время уходило и сведения, если соседка ими располагала, делались все нужнее, а потому Владимир Иванович решил быть со старушкой потверже.
- Софья Егоровна, это все действительно интересно и для нас, и для психологов, но вполне может быть, что вашу соседку убили, и потому мы здесь, и при этом преступник разгуливает на свободе! Он, по всей видимости, уверен в своей безнаказанности! В том, что его никто не видел!
- Как же! Не видел! А я на что? Нет, я, конечно, не берусь утверждать, что он преступник, тем более, парень такой интересный… К ней, к Ольге-то, только они трое и ходили – он, да еще эта дама с ребенком…
Осокин быстро открыл свою папку, вытащил из нее фотографию Ольги Петровны и женщины с девочкой, и протянул снимок соседке.
- Эти?
- Эти… Давно уж ходют – подруги они с ней, что ли, уж и не знаю… Но только Ольга всегда была им рада, а уж девчонку эту прямо с порога начинала целовать! Все Любашенька да Любашенька… Это дите-то, значит. А мать-то вроде Тамаркой зовут. Она всегда перед тем, как позвонить Ольге в квартиру-то, девчонку свою уж и так, и этак прихорашивала! Но зачем ходили, просто ли так, с умыслом ли каким – не знаю, Ольга ведь скрытная была, не больно любила про себя говорить…
- А теперь про парня расскажите, Софья Егоровна!
- А вот тут дело поинтересней будет! Парень-то этот всегда вместе с Тамаркой да дитем был, а до дверей Ольгиных их доведет – и в кусты. Уходит, значит. Не понять было, что такое и есть-то. Парень видный, красивый. Лобастый да глазастый. В куртке черной кожаной. Росту среднего, но сложения такого… спортивного, что ли. Сутулится немного. Так он сегодня один пришел! Без Томки и без этой Любочки. Позвонил, Ольга тут же ему открыла – я видела, она в прихожей своей одетая уже стояла, видно, они куда-то собирались вместе. Ну, и тут кино мое кончилось, пришлось отходить от экрана, потому что мне как раз позвонили, я к телефону убежала. Из стоматологии звонили, сказали, что очередь моя подошла на протезы… Так-то ведь тыщи теперь стоит зубы вставить, а я уж пять лет в очереди стою на бесплатное протезирование, и дождалась… Ну, я пока бумагу да ручку искала, чтобы номер очереди записать, да кабинет, да фамилию врача - там уж, у Ольги-то, видать, и занавес захлопнулся. Я потом опять к дверям приникла – никого… Ну, а я уж за пределы своего зрительного зала не выхожу, себя не расшифровываю…
- А трудно вам, наверное, бабушка, до глазка-то дотягиваться? Роста вы маленького, а он у вас, я заметила, высоко… - со скрытой ехидцей спросила Валентина.
- А и чего это трудно-то! У меня, дочка, одна вещица там имеется – идем, идем, покажу!
Валентина прошла вместе с ней через лестничную площадку в ее прихожую и увидела там небольшую деревянную, в три ступеньки лесенку, на которую и поднималась старушка, чтобы совершать свой обзор.
- До меня тут хозяйка жила высокая, глазок под свой рост сделала, вот мне и пришлось приспосабливаться…
Они вернулись в квартиру Голяндиной, Софью Егоровну попросили более обстоятельно описать парня, который входил к Ольге Петровне как раз перед ее смертью. Она повторила то, что уже сказала, а потом, подумав, добавила:
- Вот теперь у нас в городе много приезжих. Черных. А этот приезжий – белый. Таких мало.
- А почему вы думаете, что он приезжий? – спросил Владимир Иванович.
- Я не думаю. Я знаю, - твердо ответила старушка. – Я живу здесь с тридцатых годов. Мне каждая личность знакома. Или тип. Идет человек, а я даже знаю, из фабричных он или из деревенских, либо из тех, кто тут еще в прошлом веке обосновался… В автобус входишь – все как родные. А сейчас не так. Чужих много… Он – чужой. Парень смекалистый. Вижу – не пьяница. Из тех, что все – к себе в дом. Из рассчетливых… Так мне показалось. Верно, и с Ольгой у него был какой-то рассчет.
- Узнаете его, если встретите?
Это спросил Осокин.
- Да как же не узнать-то! Конечно, узнаю.
- А как вы думаете – этот парень – не муж Тамары и не отец девочки?
Это спросила Валентина.
- Да что вы, что вы! Тамарке-то уж под сорок, а ему… Ну, может, двадцать с лишком…
- Поедемте сейчас с нами, Софья Егоровна, все это изложите письменно, да, может, еще что-нибудь вспомните, - попросил Владимир Иванович.
- Что ж, надо – поеду!
В машине соседку усадили рядом с Антониной Петровной и они прижались друг к другу как родные. Хватило места и Валентине. Владимир Иванович сел впереди. Осокин и еще двое оперативников, которые внимательно осматривали каждую вещь в доме и пока что не закончили работу, остались ждать второго рейса.
В холле управления их уже терпеливо ждала Марина. Комов извинился перед ней и все вместе они прошли в его кабинет. Софью Егоровну отвели в соседнюю комнату, снабдив всеми письменными принадлежностями. Валентина включила чайник, готовясь напоить всех крепким чаем с молоком, которое обнаружила в комовском холодильнике. Марина занялась Антониной Петровной, которая все эти часы держалась молодцом, а сейчас беззвучно плакала и шептала: «Вот и одна осталась… Вот и одна… Как же я их похороню-то? На что?..» Что ж, смерть – этот уход в вечность – сопряжен не только с оплакиванием ушедших, с воспоминаниями о них, с медленным и трудным привыканием к жизни без них, с болью и переживаниями, глубину которых постичь невозможно, - нет, смерть - это грубые материальные хлопоты, которые, наплевав на тишину и оплакивания усопших, вырываются на авансцену, становясь главными и в этом спектакле жизни.
- Вам мэрия поможет… Мы похлопочем, - тихо сказал Владимир Иванович и, решив, что самое время сейчас поговорить о возможной причине преступлений, спросил: - Как вы думаете, Антонина Петровна, кому была выгодна гибель вашей дочери? Смерть Ольги Петровны?
Антонина Петровна подняла на него заплаканные глаза, в которых было удивление и недоумение.
- Выгодна? Да что ж там брать-то у Танечки, какая там выгода! У нас же нет ничего, кроме этого дома в деревне… Совсем ничего. Да и у Ольги - тоже, только мебель хорошая, да книги…
- А квартира сестры достанется, очевидно, вам… И все, что в квартире… Как я понял, у Ольги Петровны, кроме вас, родственников нет…
- Нет… И правда, наверное, мне эта мебель достанется. И книги. И одежда. Но куда мне все это? А вот насчет квартиры вы не правы. Она государству достанется. Ведь у Ольги квартира неприватизированная. Она никак не хотела приватизировать, хотя мы сто раз ей об этом говорили, убеждали ее. А она на это – вы тогда, мол, моей смерти ждать будете…
- Вот как…
- Надо же, и квартиру, выходит, с собой унесла, - заметила Марина, убирая тонометр, который показал, что у Антонины Петровны давление высокое, но такое, что вполне можно обойтись без укола. – А мы вот живем в хрущевке трехкомнатной вшестером. Кухня – четыре метра. Родственница у нас в Госдуме работала, нашему депутату об этом рассказывала. А он – нет жилья! И не будет! И пусть не ждут!
- Марина, так вы таким, как Ольга Петровна, спасибо должны говорить. Ведь благодаря им очередь городская на жилье хоть немного двигается, - сказала Валентина.
- Знаем мы, как она двигается! Уж только не в нашу сторону!
Бурное обсуждение квартирного вопроса прервала Софья Егоровна, появившаяся в кабинете с исписанными листочками в руках. На одном из них красовался какой-то рисунок.
- Вот, главному несу. Вам.
И она положила бумаги на стол Владимира Ивановича.
- Спасибо, спасибо.
Комов быстро просмотрел написанное, а потом стал внимательно рассматривать рисунок.
- Это, видимо, тот человек, который заходил к Ольге Петровне перед смертью? – уточнил он.
- Точно! У него щеки такими лучиками. Будто всегда немного улыбается. Вот по этим лучикам его и можно узнать. Предположим, идет парень, да с этакими щеками – сразу его и хватайте! Я таких ни у кого не видела. И подбородок, видите, такой… рисунчатый! Красивый, ничего не скажу… Вы фильм про Чичикова видали? Так он на Чичикова малость смахивает. Только, знамо дело, моложе…
Рисунок был похож на детский, но вот ведь как бывает – то, что порой не удается художнику, спокойно удалось никогда не учившейся этому мастерству старой женщине – изобразить, пусть примитивно, но точно, самые главные отличительные черты человеческого лица…
- Ишь, какой он у вас на рисунке-то смешливый, а ведь предполагаемый убийца! – заметил Владимир Иванович. – Вы домой вернетесь, так будьте поосторожней!
- Как же! Я дверь никому просто так не открою!
Проводив Софью Егоровну, они стали изучать только что переданные результаты вскрытия Татьяны Капустиной и Ольги Петровны Голяндиной. Их доктор, проработавший лет тридцать в судебной медицине, был по призванию своему и психологом, и сыщиком, и помимо кратких данных о причине смерти он обычно делал свои приписки, которые весьма помогали в расследовании. Случай с Капустиной не был исключением. Приписка гласила, что потерпевшая знала своего убийцу и никак не ожидала нападения. По всей вероятности, он стоял сзади нее и чем-то так сумел ее отвлечь, что девушка потеряла всяческую осторожность. Она задохнулась тут же, даже шею не повернула, иначе след от удавки был бы несколько другой… В заключении говорилось и о мозоли на левой ноге – видимо, левый ботинок был покойнице откровенно тесен…
Антонина Петровна оторвалась от Марины, вскочила и чуть ли не закричала:
- Я же вам говорила, что это не ее ботинки! Это ей кто-то надел… Зачем? Владимир Иванович и вы, Валентина Васильевна, посмотрите их хорошенько! Может, по ним и убийцу моей девочки найдем…
- Обязательно посмотрим. И по ним, и не по ним – все равно найдем!
В заключении о смерти Ольги Петровны Голяндиной они не нашли никаких неожиданностей – как и предполагалось, умерла она от сердечной недостаточности. Были перечислены довольно невинные лекарственные препараты, передозировка которых может привести к такому исходу…
На снимке - картина Петра Солдатова.
