Русский авангард – поразительный, хулиганский, свергающий кумиров с пьедесталов – взорвал искусство начала ХХ века. Фейерверк неологизмов, поэтические ристалища и шокирующие перформансы, таланты, метеорами промелькнувшие на литературном небосклоне, – признаки той эпохи, загадки которой разгадывают до сих пор. О том, как зародилось это уникальное явление, о «лебединой песне» русского авангарда – группе ОБЭРИУ и ее самом загадочном поэте – журналу «Русский мир.ru» рассказывает сербский литературовед, известный исследователь русского авангарда, профессор Белградского университета, автор книги «Мерцающие миры Александра Введенского» Корнелия Ичин.
Текст: Лада Клокова, фото: Александр Бурый
– Корнелия, насколько известно, до сих пор среди исследователей нет единого мнения о точных временных рамках и Серебряного века, и русского авангарда?
– Действительно, на сей счет существуют разные точки зрения. Начало Серебряного века относят к последнему десятилетию XIXстолетия, однако существуют разногласия по поводу его конца: одни уверены, что он закончился в 1913 году, другие – с гибелью Блока и Гумилева, в 1921 году. Хочу напомнить, что Анна Ахматова считала концом Серебряного века именно 1913 год, которому она посвятила свою «Поэму без героя». И я отношусь к тем исследователям, которые, как и Анна Андреевна, считают, что Серебряный век закончился в тот момент, когда появился футуризм – одно из течений авангардного искусства. Авангард нужно рассматривать как отдельное явление. Это ведь бунтарство, отрицание преемственности, стремление создать искусство будущего.
– Некоторые литературоведы считают русский авангард неотъемлемой частью Серебряного века. А другие концом авангарда называют аж 40-е годы ХХ века...
– Да, например, Ефим Эткинд считал, что авангард укладывается в рамки Серебряного века. Профессор Загребского университета Александр Флакер связывал финал русского литературного авангарда с самоубийством Владимира Маяковского. Мой учитель, профессор Миливое Йованович, придерживался мнения, что русский авангард закончился со смертью Даниила Хармса и Александра Введенского – это 1941–1942 годы. И неслучайно швейцарский русист и переводчик Жан-Филипп Жаккар свою книгу об одном из ярких представителей постфутуризма назвал «Даниил Хармс и конец русского авангарда».
– В феврале 1909 года литератор Филиппо Маринетти, ставший позже идеологом итальянского фашизма, выпускает манифест футуризма. И потому считается основателем этого направления в искусстве. Но ведь к тому моменту в России футуризм существует уже несколько лет, только он зарождается не в литературе, а в живописи. И в апреле 1910 года выходит первый сборник русских футуристов – «Садок Судей».
– Русский и итальянский футуризм возникли и развивались независимо друг от друга. Манифест Маринетти, который, к слову, был уроженцем Флоренции, это бунт против музеев, против наследия эпохи Ренессанса – всей этой, по его словам, мертвечины.
А в России уже в 1907–1909 годах проходят художественные выставки, в которых участвуют братья Бурлюки, Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, уже появились стихи «председателя земного шара» Велимира Хлебникова, в 1910-м родилась футуристическая группа «Будетляне». Это был прорыв, именно из этого ядра развивается русский футуризм. Публикуя свои первые декларации и манифесты, русские футуристы ссылались на уже имеющиеся стихи и живописные работы. И в этом отличие русского футуризма от итальянского. То есть итальянский футуризм начинался с декларации, а русский – с опытов в живописи и поэзии, которые затем выливаются в манифесты.
Когда Маринетти в 1914 году приехал в Россию и выступал в Москве и Петербурге, русские футуристы встретили его, мягко говоря, без энтузиазма. Они протестовали. В Петербурге Бенедикт Лившиц и Велимир Хлебников подготовили к приезду Маринетти оскорбительную листовку и раздавали ее перед выступлением итальянца, устроили скандал. Почему? Да потому что возмущались: соотечественники приветствовали иностранца, вещающего о футуризме, а самих будетлян – русских футуристов – не замечали. Как не замечали и того, что будетляне делают для русского языка и литературы, как они занимаются этимологией, воскрешая слова и расшифровывая их значение.
Русские футуристы, особенно живописцы, понимали, насколько все вокруг преклоняются перед западным искусством. А они не хотели быть эпигонами. Возьмите каталог выставок «Мишень» и «Ослиный хвост», в котором опубликован манифест, подписанный в том числе Натальей Гончаровой и Михаилом Ларионовым. О чем там идет речь? О том, что современные им западные художники обращаются к наследию Востока. Но это мы – Восток, говорят русские живописцы, мы должны прославить Россию в западном мире. Кстати, в итоге так и случилось. Этот манифест выходит в 1913 году. А уже в 1914-м Сергей Дягилев по рекомендации художника-мирискусника Александра Бенуа приглашает Наталью Гончарову оформить декорации и костюмы к балету Римского-Корсакова «Золотой петушок». Балет был поставлен на сцене парижской Гранд-опера. И это был ошеломляющий триумф – во всех отношениях торжество на Западе русского искусства, которому затем подражали и Кокто, и Пикассо, и многие другие. Ведь раньше такого никогда не было. Гончарова создала удивительно яркие декорации и фантастические по красоте костюмы.
– Что послужило толчком для появления русского авангарда, породившего интереснейшие движения и явления – звездный язык, заумь, будетлян, ОБЭРИУ и так далее?
– Прежде всего разочарование в разуме, который не может ответить на вечные кантовские вопросы, касающиеся человека: что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться? Авангардисты пытались разгадать тайны мира, обратившись к интуитивному. Они понимали, что возможности логики, зависящей от нашего рационального мышления, ограниченны. Она не может объяснить те нелогичные явления, которые происходят в мире. Это с одной стороны. С другой – футуристы считали, что поэт не должен идти на поводу у общества, он не исполнитель заказов публики. Поэт должен понимать, что язык – это материал, с ним нужно работать, испробовать все его возможности, расширив их до предела. Поэтому они поголовно занимаются этимологией, экспериментируют с языком, ритмикой и формой стиха.
И если идеолог символизма Вячеслав Иванов, опираясь на Античность и идеи Платона, говорит об искусстве как движении «от реального к реальнейшему», то футуристы возражают против такого подхода. Им претит идея о том, что витающая где-то за пределами земного красота улавливается поэтом и воплощается в стихах, становясь реальностью. Футуристы настаивают, что язык – живая субстанция, что нужно показать биение его пульса. Доказать, что смысл существования языка – в поэзии, которая есть его высшая ипостась. А сам поэт – вершина всего. Отсюда и звездный язык, и заумь, и «председатель земного шара» – все эти на первый взгляд странные идеи.
– Первые десятилетия ХХ века – это просто какой-то взрыв в русской живописи и литературе. Авангард шокирует публику. Группа «Гилея» выступает с манифестом «Пощечина общественному вкусу» со знаменитым «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода современности»... Хлебников выходит на сцену, бубнит свои стихи, говорит «ну и так далее...» и уходит под свист и ругательства... Маяковский в желтой кофте скандалит, предлагая желающим получить по физиономии выстроиться в очередь... Крученых поливает зрителей кипятком из кружки...
– Ну, они же авангардисты – воинствующее начало. Скандал, эпатаж привлекают внимание, которого они и добивались. А как они раскрашивали лица и разгуливали в таком виде по улицам? И даже выпустили манифест «Почему мы раскрашиваемся», подписанный Ильей Зданевичем и Михаилом Ларионовым. Зачем они раскрашивали лица? Потому что считали, что таким образом стирают обыденные людские маски. Личины. Им нужны были не маски, а нечто живое, настоящее. То же самое они требовали от рукописи, от почерка, от любого произведения живописи или литературы. Возникает так называемое «моментальное письмо»: акт творчества, когда творец отказывается от рационального и выплескивает бессознательное. Важно сиюминутное настроение, эмоции, ментальность. Заметьте, будетляне говорят о моментальном письме до дадаистов, до симультанистов.
Для авангардистов это принципиальный момент, потому что они ищут разгадку мира в интуитивном начале, они разочарованы в рациональном. Об этом говорит Казимир Малевич, об этом говорят футуристы, которые считают, что единственное оправдание поэта – неологизмы. Что ты сделал с языком? Насколько ты расширил словарь родного языка? Насколько ты показал жизнь слова? Вспомните «Заклятие смехом» Хлебникова. Ведь это же блестящая демонстрация того, как из одного корня – в данном случае «смех» – можно построить целое стихотворение! В 1914-м писатель Виктор Шкловский пишет «Воскрешение слова». Друг Маяковского, лингвист и литературовед Роман Якобсон толкует стихи футуристов... На самом деле все это – идеальное пребывание литературной жизни. Ведь обычно новые явления в литературе и специалисты, изучающие их, во времени не совпадают, не существуют синхронно. Литературоведы, как правило, опаздывают, они не успевают за новаторами, которых исследуют.
– При этом большинство критиков тех лет относились к авангардистам отрицательно... Дело даже до драк доходило на их выступлениях и выставках!
– Да, драки случались часто, о них с удовольствием писали газеты. Но ведь для авангардистов освистание, ругань и даже драка – это самая большая похвала. Своего рода награда, признание того, что они могут устоять перед любым натиском, перед откровенным неприятием публики. Они были уверены, что правда – на их стороне. В итоге так и случилось, достаточно вспомнить вторую половину ХХ века. К чему вернулись искусство и литература в СССР во время «оттепели»? К прерванному ранее авангарду. Да, конечно, одновременно с этим господствовал соцреализм, но ведь он был государственным проектом, по сути – вторжением власти в литературу.
– Однако и по сию пору произведения большинства авангардистов знакомы в основном лишь литературоведам.
– Здесь возникают вопросы к системе образования, к тому, что именно включается в школьную программу. Мне кажется, в ней по большей части представлены одни и те же авторы золотого века русской литературы: Пушкин, Лермонтов, Салтыков-Щедрин, Достоевский, Толстой и так далее. Спору нет, их произведения необходимо изучать. Но почему в школьной программе так мало поэтов и писателей начала ХХ века? Почему нет Хармса, Олейникова, Лившица, Введенского, Заболоцкого? Они творили сто лет назад, о них написаны сотни исследований в мире. Почему бы не включить их в программу?
– Возможно, срабатывают какие-то штампы советских времен, когда наследие авангардистов не исследовалось? Ведь первыми и Серебряный век, и русский авангард начали изучать зарубежные слависты, а не советские литературоведы.
– Да, по идеологическим причинам работы многих символистов и авангардистов были изъяты из библиотек. У советских литературоведов фактически не было возможности легально изучать их творчество. Скажем, Дмитрия Мережковского, Зинаиду Гиппиус, Николая Гумилева вообще нельзя было упоминать. Свободное изучение их творчества стало возможным только тогда, когда с них была снята «анафема». Да и то... Знаете, когда я писала кандидатскую работу о Гумилеве в Белградском университете, один из профессоров, твердо придерживающийся советской истории литературы, с упреком спросил: «Вы собираетесь писать об этом контрреволюционере?» Между прочим, разговор этот происходил в конце 1980-х...
– Почему вы стали заниматься исследованиями творчества авангардистов? Почему вас привлекли обэриуты и в особенности Александр Введенский?
– Потому что я почувствовала, что это – моя жизнь. Стихи Введенского я впервые прочитала еще студенткой. И для меня он стал главным героем моей жизни, несмотря на то, что я писала о многих других авторах: о Николае Гумилеве, об Овидии и русской традиции знания, о Елене Гуро, об Иосифе Бродском... Свою первую статью об Александре Введенском я написала в 2003 году. А книга о нем появилась спустя двадцать лет – в 2023-м. С одной стороны, мне стыдно, что для создания книги понадобилось так много времени, с другой – я занималась и иными авторами. Но, как мне кажется, главная причина в том, что трудно подобрать ключ к Введенскому. Точнее, ключа к Введенскому нет.
На самом деле книга – это мое приглашение другим исследователям поговорить о вселенной Введенского. Я изложила в ней то, что думаю и чувствую. Но я могу ошибаться, а потому и предлагаю вести диалог о творчестве Введенского.
– Но вы вступаете и в диалог с Введенским в конце своей книги...
– Да, вместо послесловия в книге представлен предполагаемый диалог с Введенским. Я задаю свои вопросы, а ответами поэта становятся цитаты из его произведений.
– Почти все исследователи называют самым зашифрованным поэтом ОБЭРИУ именно Александра Введенского. Почему?
– Честно говоря, я считаю Александра Введенского самым сложным и загадочным поэтом всего ХХ века. Конечно, эти мои слова возмутят тех коллег, кто занимается творчеством Велимира Хлебникова. Но я твердо стою на своем. Да, Введенский не экспериментировал с языком так, как Хлебников. Но зачем ему было повторять Хлебникова? Зачем вообще повторять то, что уже сделано другими? В поэзии Введенского вы найдете обычные слова, которые мы используем в повседневной жизни. Но как они связаны друг с другом? Какой смысл в них вкладывается? Как это воспринимать? Вот это очень сложно. Такая сложная простота... Когда я переводила стихи Введенского на сербский язык, то столкнулась с огромной проблемой: как сделать так, чтобы эти переводы не получились банальными?
– Даже при всей близости сербского и русского языков вы столкнулись с такой проблемой?
– Да. Та же проблема существует и с переводами Пушкина. Почему Пушкина не все воспринимают на Западе? Кажется, что он писал просто, а попробуй переведи так, чтобы передать все нюансы. Далеко не у всех это получается.
В процессе работы над переводом мне было интересно понять, как у Введенского организован текст. Ведь он экспериментирует с восприятием мира. Он экспериментирует не с читателем, а с тем, что такое творчество. Если можно так выразиться, он его запускает, и дальше оно идет само по себе. Но и это не самое сложное в произведениях Введенского. Сложнее понять его восприятие мира, который он осматривает с высот лермонтовского Демона. Мир в восприятии Введенского довольно абстрактный – о чем бы поэт ни писал. В каком-то смысле это похоже на драматургию Беккета. А еще в стихах Введенского поражает одиночество – такое осязаемое одиночество поэта, что читателю становится больно. Одиночество Бога, одиночество природы, одиночество вселенной... И это чувство одиночества непреодолимо. Оно наводит ужас.
– Давайте подробнее поговорим об ОБЭРИУ и главном герое вашей книги. Итак, в 1922–1924 годах в Петрограде трое молодых людей, знакомых еще по гимназии, собираются и обсуждают все, что приходит в голову. Называют они себя «чинарями». Это Александр Введенский, Леонид Липавский и Яков Друскин. Чуть позже к ним присоединяется Даниил Хармс. И у них появляются весьма любопытные учителя – поэты Игорь Терентьев и Александр Туфанов.
– Именно так. В 1923–1924 годах Введенский работал в так называемой фонологической лаборатории ГИНХУКа – Государственного института художественной культуры. Заведовал лабораторией Игорь Терентьев, там же подвизался и Александр Туфанов – это очень интересные авангардисты. Терентьев входил в группу «41̊» вместе с Ильей Зданевичем и Алексеем Крученых. В 1925 году Туфанов основал «Орден заумников DSO», позже переименованный в «Левый фланг». В эту группу некоторое время входили Даниил Хармс и Александр Введенский. И если мы поинтересуемся их первыми поэтическими опытами – а это 1925–1927 годы, – то заметим, что это заумные стихи. Эпигонство. Но постепенно Хармс и Введенский отходят от Туфанова и Терентьева.
– Почему?
– Потому что они поняли, что занимаются тем, что было в самом начале развития футуризма. А им хотелось сделать следующий шаг, создать что-то новое. И в 1927 году появляется Объединение реального искусства – ОБЭРИУ. В группу вошли Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий, Константин Вагинов, Юрий Владимиров, Игорь Бахтерев и Дойвбер Левин. Обэриуты провозгласили отказ от традиционных форм искусства, они искали новые пути в изображении действительности, использовали поэтику абсурда, прибегали к гротеску и алогизму.
– В январе 1928 года обэриуты устроили свой первый поэтический вечер. Зрители были в недоумении. Вокруг Вагинова на сцене танцевала балерина, Введенский выехал к зрителям на велосипеде, а Хармса вообще вывезли на шкафу...
– А почему, собственно, мы должны воспринимать шкаф только как предмет мебели для хранения одежды? Кроме того, я не сомневаюсь, что здесь нужно вспомнить и драматургическую традицию. И в этом смысле это явная отсылка к шкафу, с которым Гаев прощался в «Вишневом саде»: «Дорогой шкаф!» Все театралы знают эту реплику. Так зачем Хармс выехал, сидя на шкафу? Да ведь это разрушение логических связей, абсурд на этом и строится! И когда мы сегодня говорим «шкаф ОБЭРИУ», то сразу вспоминаем Хармса. И даже можем догадаться, что автор и шкаф могут быть как-то связаны. По той же причине Введенский говорил: «Плечо надо связывать с четыре». Почему «четыре»? Почему не плечо и, скажем, шея?
В пошатнувшемся в их время мире они увидели раздробленность и фрагментарность этого самого мира. И если нельзя установить связи событий и вещей мира с помощью логики, то почему нужно устанавливать такие связи в литературе? Поэтому у обэриутов появлялись такие произведения, как, например, мини-рассказ Хармса из «Голубой тетради №10» о рыжем человеке.
Понимаете, произведения авангардистов нужно читать, не забывая о том, в каких условиях и обстоятельствах они жили и творили. Почему Хлебников создавал звездный язык? Почему Бурлюки вели себя так странно? Почему Хармс так писал? Почему Введенский так думал? Если вы не знаете ничего о времени, в котором они жили, и чем они жили, вы не поймете ни их самих, ни их произведения.
– Хармс и Введенский были друзьями. Они влияли друг на друга в творчестве?
– Да, они были близкими друзьями. К счастью, сохранилась их переписка за 1926–1934 годы. Создается ощущение, что Хармс и Введенский дополняли друг друга. Творчество Хармса разнообразно, в том числе он пишет веселые сценки и квазифилософские трактаты. Забавные, игривые. В произведениях Введенского тоже есть игривость и юмор, но они всегда с оттенком какой-то предопределенности, ужаса.
– Да, его основные темы в поэзии – Бог, время, смерть.
– Да, вокруг этого и построено его творчество...
И все-таки они были очень разными людьми. Хармс одевался как денди, ему нравилось быть в центре внимания, шокировать, на подоконнике стоять с трубкой... Введенский ничем подобным не занимался. Строго говоря, на улице вы бы сразу обратили внимание на Хармса, а Введенского вряд ли бы заметили – так, обычный прохожий. Обычный человек. Зато какой богатейший внутренний мир! Неподражаемый.
– Ради заработка Введенский писал детские стихи. Сергей Михалков вспоминал, что Александр Иванович брал бумагу и карандаш, садился на табуретку и начисто писал стихи. Сразу – начисто!
– Но показывал их не сразу. Нужно было потянуть время, чтобы продемонстрировать заказчикам, что он трудился над стихами. А они у него получались мгновенно. Удивительно!
– А с другой стороны, поэзия лермонтовского Демона, взирающего на пошатнувшийся мир. Как жаль, что его жизнь оборвалась так рано...
– Мы всегда так думаем обо всех тех авторах, жизнь которых оборвалась слишком рано и которым не дано было осуществить все, что они могли. Но, с другой стороны, то, что они сделали, это уже огромный вклад в культуру. Если говорить об обэриутах, то они раздвинули границы литературы. Они делали в литературе то, о чем в 1920-е годы размышляли философы – Мартин Хайдеггер, Вальтер Беньямин, Людвиг Витгенштейн.
Введенский неслучайно говорил о том, что лучше всего поэзию понимает тот, кто ее вообще не понимает. Потому что поэзия сродни чуду: то, что ты не можешь понять умом, ты понимаешь только своей верой. Как писал Витгенштейн, граница моего языка – это граница моего мира. То, что я не могу высказать языком – это или вера, она же – чудо, или искусство.
– В Введенском поражают контрасты. Обычный человек, симпатичный, небрежный в одежде, любимец девушек. Это с одной стороны. С другой – читаешь его «Элегию» и не понимаешь, как это все совмещается в обычном человеке.
– «Элегия» – это особое, прощальное стихотворение. Это итог. Размышление и о собственном пути, и о пути поэзии.
– Он чувствовал, что погибнет?
– Да. Он понимал и чувствовал, к чему все идет. ОБЭРИУ просуществовало недолго – до 1931 года. Введенский, Хармс и Бахтерев были арестованы и высланы из Ленинграда. Через год Введенскому разрешили вернуться. В 1936 году поэт переехал из Ленинграда в Харьков – к жене Галине Борисовне Викторовой. В 1937-м у них родился сын Петр. Казалось бы, все нормально. Но на самом деле Введенский оказался в полном одиночестве, без своих друзей и собеседников, оставшихся в Ленинграде. И он понимал, что их всех ждет. В 1937-м расстреляли Олейникова. В 1938-м Введенский пишет «Елку у Ивановых» – жутковатую пьесу, в которой все действующие лица постепенно исчезают. В сентябре 1941 года Александра Ивановича снова арестовывают и этапируют в Казань. Он умирает в пути в декабре 1941-го.
И вот его последние сочинения – стихотворение «Элегия», написанное в 1940-м, и прощальная пьеса «Где. Когда», написанная в 1941-м. В них намеки на то, что происходит в мире, и прощание поэта с миром, и прощание мира с поэтом. Потрясающие тексты. Это вершина его творчества, предчувствие конца. В «Элегии» певец ведет свой творческий бой до смерти – это великолепно, по-другому в настоящем искусстве и не бывает. Пьеса «Где. Когда» – это смирение со смертью, окончательное.
– Почему вы назвали свою книгу «Мерцающие миры Александра Введенского»?
– В «Серой тетради» Введенский задается важными философскими вопросами. И в том числе пишет: «Если бы время было зеркальным изображением предметов. На самом деле предметы это слабое зеркальное изображение времени. Предметов нет. На, поди их возьми. Если с часов стереть цифры, если забыть ложные названия, то уже может быть время захочет показать нам свое тихое туловище, себя во весь рост. Пускай бегает мышь по камню. Считай только каждый ее шаг. Забудь только слово каждый, забудь только слово шаг. Тогда каждый ее шаг покажется новым движением. Потом, так как у тебя справедливо исчезло восприятие ряда движений как чего-то целого, что ты называл ошибочно шагом (Ты путал движение и время с пространством. Ты неверно накладывал их друг на друга), то движение у тебя начнет дробиться, оно придет почти к нулю. Начнется мерцание. Мышь начнет мерцать. Оглянись: мир мерцает (как мышь)». Что мы на самом деле видим и что на самом деле не видим в этом мире? Если раньше поэты говорили, что наша жизнь – это мгновение по отношению к вечности, то Введенский говорит, что наша жизнь – это мгновение по отношению к мгновению. И если подумать, то история homo sapiens на оси времени существования мира – тоже всего лишь мгновение. Сколько времени нужно, чтобы один раз моргнуть? Вот – мгновение. И оно же – тысячелетия человеческой истории в сравнении с историей и временем существования мира. Это и есть мерцание.
– Если бы у вас была задача убедить людей в том, что им нужно прочитать произведения Введенского, что бы вы сказали?
– Что я могла бы сказать? Введенский – это поэт нашего времени. Его мироощущение близко современному человеку. Если ты хочешь понять себя, читай Введенского. Читай и думай. Литература – не для наслаждения, литература – для размышления и поисков смысла собственного бытия.