Продолжаем читать «Стамбул. Город воспоминаний» Орхана Памука. Сегодня в центре внимания – отношения автора с братом. Брат старше Орхана на полтора года и чаще выигрывал в играх и драках, что сопровождали братьев с шести до шестнадцати лет. Это не было проблемой для старших: «считалось (а может быть, считается и до сих пор), что ссоры и драки между братьями — явление вполне обычное и, может быть, даже полезное, поэтому никто не пытался нас разнимать».
Юный Орхан болезненно реагировал на столкновения: «воспринимал поражения как следствие моей личной слабости и неудачливости». Госпожа Памук сердилась на сыновей из-за того, что они нарушают правила приличия: «отчитывала она нас не за то, что мы подрались, а за то, что мы, опять что-то не поделив, устроили переполох в доме, и теперь соседи снова будут жаловаться на шум».
Писатель уже неоднократно говорил о своей фантазии, из-за которой мог дополнительно подвергнуться газлайтингу: «я завел речь о тех ожесточенных потасовках, они заявили, что ничего подобного не помнят, — это я, как всегда, сочиняю небылицы и придумываю себе яркое мелодраматичное прошлое, чтобы было о чем писать». Памук высказывает своё авторское кредо: «Однако для художника важна не суть вещей, а их форма, для романиста значение имеет не последовательность событий, а их взаимосвязь, а для мемуариста самое главное — не правдивость воспоминаний о прошлом, а их симметрия».
Круг общения юного Орхана не был широким: «До десяти-двенадцати лет мы с братом жили в довольно-таки замкнутом мирке <…> играя в полутемных комнатах нашего дома в самые разнообразные игры, которые по большей части придумывали сами или перенимали у других детей, изменив правила». Особым пристрастием братьев Памук был футбол, но не имея возможности собрать полноценные команды, ребята придумали аналог: «мы с упоением играли в шарики — игру, в которой отражался мужской мир футбола и все связанные с ним ритуалы и легенды». В целом, это самодельный вариант настольного футбола.
Соперничество сопровождало мальчиков неотступно: «Нас не очень интересовало, кто из нас более честный, скромный, воспитанный мальчик, — суть нашего соперничества заключалась в стремлении доказать свое превосходство в ловкости, силе, знаниях, сообразительности, оно было окрашено беспокойным стремлением как можно скорее выучить правила игры (и, шире, правила жизни), стремлением получить власть над соперником благодаря своему уму и способностям». Юноши впитывали атмосферу вокруг: «В этом соперничестве уже было нечто от царящего во взрослом мире культа превосходства, к восприятию которого нас исподволь готовили вечные дядины арифметические задачи и ребусы, полушутливые, полусерьезные перебранки на футбольные темы между обитателями разных этажей (каждый этаж болел за свою команду), школьные учебники, взахлеб рассказывающие о военных победах Османской империи, и книги, которые нам дарили родственники (например, «Энциклопедия открытий и изобретений»)».
Соперничество усиливала мама, манипулируя сыновьями: ««Кто быстрее наденет пижаму и ляжет в постель, тому поцелуй», — бывало, говорила она. «Тому, кто за всю зиму ни разу не простудится и не заболеет, я куплю подарок». «Кто первый доест обед и ничего не прольет себе на рубашку, того я буду больше любить». Впрочем, на эти маленькие провокации мама шла только ради того, чтобы ее сыновья стали послушнее и спокойнее».
Писатель задумывается, зачем ему было нужно быть не хуже брата: «чтобы оградить себя — по крайней мере, думать, что оградил, — от неизбежной стамбульской печали». Брат был сильным противником: в учёбе, запоминании интересных фактов и футбольной статистик – он сохранил желание быть первым и в зрелом возрасте: «с тем же удовольствием сегодня, сорок лет спустя, он перечисляет недостатки своих конкурентов-ученых, не забывая указать, какое скромное место их труды занимают в индексе цитируемости».
Отчасти убегая от конкуренции, Орхан погружался в рисование: «моя любовь к рисованию, ощущаемая мною время от времени потребность остаться наедине с бумагой и карандашами объяснялась отчасти и тем, что брат не проявлял к подобным занятиям ни малейшего интереса». Но искусство нередко погружало мальчика в большую печаль и он искал новых состязаний с братом.
Когда Орхан стал старше, стычки с братом стало тревожить его больше: «мы взрослели и горечь побоев и поражений все глубже проникала в мою душу, я начинал ощущать, что теперь правила жизни играют нами». Семейная система входит в стадию кризиса: «Тщательно разработанная система правил, сложившаяся в детские годы и позволявшая нам худо-бедно избегать ссор <…>, стала давать сбои и превращаться в повод для новых конфликтов».
Ссоры стали ожесточеннее, атаки готовиться предварительно: «Мы очень хорошо знали слабые места друг друга и без зазрения совести этим пользовались. Наши драки теперь начинались не под влиянием мгновенной вспышки гнева — нападение готовилось и безжалостно обдумывалось заранее». Мальчиков из хорошей семьи приучили выглядеть благопристойно и если соседи внезапно становились свидетелями конфликта: « приходили в себя и, приведя одежду в порядок, шли открывать нежданному гостю, вежливо приглашали его войти, говорили «присаживайтесь, пожалуйста»».
Орхан признается, что нарочно играл роль жертвы и получал выгоды: «Печаль и унижение, на которые я «напрашивался» и которых в конце концов «добивался», удивительным образом освобождали меня от необходимости заучивать заданные на дом правила, решать математические задачи, вчитываться в статьи Карловицкого договора и вообще обращать внимание на трудности жизни — теперь мне уже было все равно».
И снова мы видим предрасположенность юного Памука к творчеству: «инстинктивно ощущал, что во мне живет печаль моего города; и если с этой печалью в сердце я брался за бумагу и карандаши, то рисовал с еще большим увлечением, чем обычно, и по мере того как игра воображения заставляла меня забывать реальный мир, печаль потихоньку становилась все светлее и светлее». Желаем и вам выплескивать свои эмоции в творчество – созидать, даже когда на душе неспокойно!