Вот день, вот всех хорошо, потом вдруг прилетает что-то, что лишает тебя воли, лишает тебя ума, лишает тебя мира. Вроде бы и не может такая мелочь так влиять. Но эта мелочь - верхушка айсберга, а под водой махина, которая рискует утопить весь корабль. Или то, что в языке обнаруживает ничтожность, в ощущении обнаруживает свою величину. Почему бы не сместить оценку к ощущению? То, что выбивает из колеи, что лишает духа - это чудовищная махина, которую просто не получается обнаружить в речи. Здесь дело оказывается не в том, что повод ничтожен, а в том, что сам повод это речь не о том.
В этом случае метафора с айсбергом оказывается неудачна. Повод это не часть махины, это лишь речевое сопровождение махины, которое даже не является ее меткой. Невозможность проявить угрозу в символе - это часть ее величины. Надвигается что-то страшное, но моя речь об этом даже не зацепляет ужас, от этого еще страшнее. Словно я не могу понять, что на самом деле пугает и это самое пугающее.
Общие фразы, общие рецепты, не спасают. Словно это как бы и правильные, но как бы и не вмещающие объект ужаса попытки речи. Может лучше думать об этом мифологически?
Вот на меня надвигается жуткое чудище, оно хочет растерзать меня, убить, я не могу от него убежать, хуже того, часто я должен идти к нему в лапы, я принуждаюсь к самоубийству, но я не хочу умирать. Герой миф должен обхитрить чудище, найти у него уязвимость, проявит смекалку.
Но почему чудовище приходит за мной тогда, когда приходит?
