Наталия Белохвостикова, киноактриса, Народная артистка России
«Звезда» - плохое слово. Когда Сергей Герасимов хотел нас, студентов, обидеть, он нас так называл. Ругал. Артист - да, а «звезда» - что-то непонятное.
«Запасной Черчилль»
Мои родители дипломаты, и поэтому я выросла в Лондоне. Была очень смешной, очень толстой. Меня звали «запасной Черчилль», потому что щеки лежали на плечах, и я ходила в таком же беретикеи в пальтишке типа френча. Очень смешная была. Когда я смотрю на эти фотографии, думаю: «Боже мой, какая жизнь длинная, и какая короткая».
Его величество случай
Когда мне исполнилось 16 лет, мы уже жили в Москве. Я пришла на студию Горького смотреть фильм Донского «Сердце матери», где я в Стокгольме где-то фланировала в пролётке, надев костюм Марии Александровны Ульяновой. Я вышла из просмотрового зала, шла по этому длинному коридору студии Горького вместе с мамой, и навстречу шёл лысый человек, Сергей Аполлинариевич Герасимов. И через неделю мне позвонили и сказали, что Герасимов просил поискать, где эта «большелобая девочка».
«Большелобая девочка» училась в школе. И я вместо 10-го класса 1 сентября поехала во ВГИК. Спасибо родителям, потому что шестнадцатилетней девчонке, которая сказала: «Я хочу», они сказали: «Ты взрослая, иди». И отпустили меня на 1 сентября во ВГИК.
Я туда приехала, стояла у аудитории полтора часа, ждала Сергея Аполлинариевича и Тамару Фёдоровну Макарову. Они не ехали, не ехали, а я видела Наташу Бондарчук, Наташу Аринбасарову, Колю Ерёменко, и они уже звёзды. Я испугалась, села на троллейбус и уехала. Ехала нарочно долго, на перекладных, и дома сказала: «Мне там не понравилось, мне там делать нечего, я пошла в школу». И показушно собирала портфель.
Папа меня посадил напротив и сказал: «Так, девушка, тебе сколько лет?» Я сказала: «16». «Ты взрослая?» «Да, конечно, я взрослый человек». «И ты ещё 2 часа назад собиралась во ВГИК. Раз ты взрослый человек и тебе 16 лет, вот тебе деньги на такси, езжай. Вот когда ты поговоришь с Сергеем Аполлинарьевичем и скажешь «мне это не надо», я приму твоё решение». И я поехала.
В момент, когда я туда входила, с другого конца коридора на меня шли Герасимов и Макарова. Если бы они не шли, я бы никогда в жизни не вошла в эту аудиторию, никогда в жизни не вернулась в это здание и никогда бы в жизни не была актрисой.
А потом начались очень тяжёлые годы. Когда я училась и в школе, и в институте, меня «отмазал», как теперь говорят, потрясающий директор школы, Антон Петрович Полехин. Он каждого ученика встречал у ворот 20-й английской спецшколы, каждого знал, как зовут, кто как учится, сам преподавал. Я к нему пришла, он сказал: «Ну что, я тебя не могу отпустить учиться, я могу тебя отпустить сниматься». И он всем педагогам сказал, что я снимаюсь в кино. А я училась в институте. То есть я бы никогда со своим характером и своей стеснительностью не решилась бы и не подошла.
Вместе с Владимиром Наумовым
Мы познакомились в Югославии с Володей в самолёте. Пришла телеграмма в Белград, что я получила Государственную премию. И там он узнал, что есть артистка Белохвостикова, которая снимается «У озера». А я увидела «Бег». Но я учила про Алова и Наумова по истории советского кино, а он не знал, кто я такая, хотя я пробовалась в его объединении в фильме «Чайка». Но он сказал, что никакие пробы никакой Белохвостиковой он смотреть не будет. Я тогда чуток обиделась на этого режиссёра.
И вот мы встретились с ним в самолёте, и вернувшись в Москву как-то исподволь мы стали общаться. Он улетел на фестиваль в Голландию с «Бегом», и потом звонок ночью, поздно, он говорит: «Ты можешь выйти к подъезду?» Он с самолёта, ещё с чемоданом, водитель ждёт, с охапкой тюльпанов, и все они разного цвета. Это было очень трогательно.
Лет 15 назад мы с Володей написали книжку. Мы вспомнили тех, кто по жизни шёл рядом с нами, и сейчас я решила тоже повспоминать. И я хочу, чтобы эта книжка была иллюстрирована графикой и картинами Володи. Потому что он совершенно великий художник, у него были выставки в Японии, в Германии, в музее Пушкина, в Манеже. Я не знаю про режиссёра, но то, что художник великий, это я знаю.
Для меня это огромный пласт моей жизни. Я и его картины. Я не даю их дарить. Он иногда утаскивает, дарит, я говорю: «ты мою самую любимую сегодня отдал». И реву. И он меня никогда не рисовал. Один раз, и унёс этот портрет на прямой эфир в Дом кино, когда была премьера «Десять лет без права переписки». Это была огромная картина, вот такая. И её украли. Ее можно было увезти только на микроавтобусе. Она не могла влезть никуда. Никто не нашёл. Плакала я месяц. Потом он сёл и написал ещё раз. Это была другая картина, но она у меня есть, и вот её я не выпускаю из дома никогда, никуда.
Любимые роли
Да, я очень люблю картину «Десять лет без права переписки». Я очень люблю «Белый праздник», где последняя роль Иннокентия Смоктуновского. Я там играю очень маленькую роль, жену Смоктуновского. И когда мы сняли эту сцену, я пришла смотреть этот материал, говорю: «Вы можете меня выбросить? Это невозможно, чтобы это осталось в фильме». Они говорят: «Ты что, с ума сошла, это хорошо!». Я прорыдала долго, они не пересняли. А сейчас я поняла, что, наверное, это лучшая моя роль в кино. Просто я не хотела видеть такую несчастную, отчаявшуюся, больную. А потом поняла, что всё было правильно. Кино – таинственная история.
«Тегеран 43». В фильме снимались три великих зарубежных актёра - Ален Делон, Клод Жад и Курд Юргенс, это его последняя роль в кино. Это была первая такая картина. Съёмки были в Америке, во Франции, в Германии, в Баку и в Москве, в павильоне. Тегеран был выстроен в Москве, потому что тогда как раз захватили заложников в американском посольстве, и мы туда не могли поехать снимать. И это было всё построено в павильоне. Но жители Тегерана, которые были у нас консультантами, советовали, как говорить, поправляли что-то.
Я там играла не одну роль, а две роли, совершенно двух разных женщин: женщину 40-х, военной поры, и современную, в другом ритме.
Не хочу сниматься
Я снималась в хороших картинах, играла роли, которые для меня писали, я играла то, что я хотела. Вообще мне очень повезло, я никогда не делала того, чего я в искусстве делать не хотела. То есть меня моя личная судьба оградила от того, что я должна была зарабатывать. Я могла делать то, что я хочу, и категорически не делать то, что мне не нравится. Это огромное везение, потому что один раз ступив куда-то не туда, ты потом начинаешь совершать неправильные шаги. В картине «Десять лет без права переписки» Евгений Евстигнеев говорит очень хорошие слова: «Неучастие – это тоже позиция». Мне это очень нравится.
Я люблю характерные роли, но нет того, что меня бы «зацепило». То, что мне предлагается – нет, я не хочу. Мне жалко жизни, потому что жизнь же не только кино. Нельзя заклиниться, и, как многие, теряя себя, до последнего вздоха чего-то хотят, это неправильно. Герасимов говорил: «Ребята, после каждой премьеры надо проснуться, выйти на улицу, и вам не должно быть стыдно». Но ведь правда. Я думаю: мне не 25 лет, я сейчас создам это «бессмертное», а на улицу как?
О современном кино
Иногда нужно снимать то, что очень страшно смотреть. Я, конечно, войны не видела, я послевоенный ребёнок, но я вижу фильмы, где ощущение, что костюмы только что из пошивочного цеха вытащили, выскочили, и что-то такое играют.
Надо какое-то уважение иметь к своим дедам, и прадедам. Это очень жалко. Это очень жалко, потому что на этом воспитываются наши дети. Это неправильно, потому что наша страна - страна великой истории, культуры. И великого кино. Надо как-то всё-таки корни свои не терять.