Залив «Таджура».
Берег возле
крепости Сагалло.
Вз-з-з-виу!
Снаряд с «Примогэ» провыл над головой. Гимназист невольно втянул шею в плечи, и тут же обругал себя последними словами: во-первых, стыдно показывать товарищам свой страх (хотя – поди, не испугайся, когда эдакие стальные дуры,т начинённые лучшим французским бездымным порохом, едва не задевают макушки!), а во-вторых – за очевидную глупость этого поступка: пролетевший снаряд или пуля уже не смогут причинить вреда, опасаться надо тех, которые ещё не слышны…
Гр-р-рахх! Гр-р-ахх! Вз-з-з-виу! Вз-з-з-виу! Вз-з-з-виу!
Новая порция пушечных раскатов с моря, снова смерть визжит над головой – но не задевает ни Матвея ни остальных, притаившихся возле замаскированных орудий. Всего их было четыре – две скорострелки калибра семьдесят пять миллиметров, стреляющие чугунными пятнадцатифунтовыми гранатами в медных гильзах, и две револьверные пушки системы «Гочкис» с изогнутыми приводными ручками, бронзовыми, в виде цилиндров, казённиками, и вращающимися связками из пяти стволов калибром тридцать семь миллиметров.
Молодцы Осадчего сняли их с затонувшего авизо, и целую ночь, день, и ещё одну ночь они надрывались, копая на берегу укрытия, сколачивая из брусьев и досок платформы для орудийных тумб, а потом тщательно пряча малейшие следы своей деятельности. Матвей с Остелецким даже выходили в море на лодке – оценить эффективность маскировки. Результат штабс-капитана вполне удовлетворил: ни одна из позиций не была заметна с расстояния, превышающего два кабельтова – а на такой дистанции, как заметил Остелецкий, делая пометки в записной книжечке, будет уже неважно, заметили их, или нет. Орудия всё равно откроют огонь – и непременно поразят идущие к берегу шлюпки с десантом. Конечно, после этого «береговая батарея» откроет своё положение, и пушки крейсеров смогут смешать людей и орудия с песком. Но опасаться этого не стоит, во всяком случае – не сразу; берег тут низкий, и, стреляя по батарее, неприятель рискует накрыть и собственные шлюпки. Вот когда те отойдут подальше…
Матвей оглянулся. Стена крепости вся была затянута густым дымом и пылью, поднятой взрывами французских снарядов. Кое-где старинная кладка-обрушилась, большая квадратная башня зияла свежими пробоинами. Останься там люди, как настаивал Ашинов – многие из них наверняка погибли бы, убитые разлетающимися во все стороны чугунными осколками и каменной шрапнелью, образующейся при взрывах. Те, кто наблюдают результаты обстрела с крейсеров наверняка уверены, что защитники несут огромные потери и, конечно, не смогут оказать серьёзного сопротивления высаживающимся войскам.
Замысел штабс-капитана в том и состоял, чтобы встретить шлюпки с десантниками кинжальным огнём у самого берега – и, прикрываясь ими от огня эскадры, нанести как можно больший урон. После этого орудия предполагалось бросить и бегом отступать на запасные позиции, отрытые на флангах старой крепости. В ней самой Остелецкий никого размещать не стал – поставил только на стенах обе старинные пушки, заряженные каменной картечью. «Крепость» станет первой целью для бомбардировки – объяснял он Ашинову, настаивавшему на том, чтобы собрать всех, способных носить оружие, на стенах, - оставлять там стрелков, значит обречь их на скорую и бессмысленную гибель. А когда французы высадят-таки десант и пойдут на штурм – а это рано или поздно случится обязательно, - вот тогда и можно занимать руины, вполне способные укрыть защитников от огня стрелкового оружия и лёгких десантных пушек. Пусть они лучше займут заранее отрытые траншеи в тылу, позади крепости, а когда французы полезут на берег – наблюдатели подадут сигнал, и вот тогда придёт их время. Прочих же поселенцев, включая женщин и детей, а так же домашнюю скотину и кое-какой скарб, ещё раньше укрыли в двух глубоких оврагах в стороне от крепости – туда французские снаряды не должны долететь в любом случае.
План был вполне разумным и Ашинов, поворчав что-то насчёт «шибко учёных выдумок» согласился. Сам «вольный атаман», однако остался в крепости вместе с десятком казаков – и там, в «казарме», в очередной раз ставшей залом для дипломатических приёмов, встретил посланца адмирала Ольри. Результат переговоров предсказать было несложно: Ашинов отверг все требования, матерно обругал парламентёра (проявив при этом недюжинное знание французского бранного лексикона), а когда тот удалился, кипя от негодования – удалился в окружении своей свиты на оборудованный специально для него в соседней рощице «командный пункт».
Матвей же ожидал исхода переговоров возле своего «Гочкиса» - Остелецкий настрого запретил им не то, что бегать туда-сюда, но даже носа высовывать из укрытия. Наводчиком «Гочкиса», к которому его прикомандировали, стоял один из «морских пластунов». Накануне появления французской эскадры Остелецкий вкратце рассказал, кто такие на самом деле унтер Осадчий и его подчинённые. Сделано это было, чтобы хоть чем-то поднять боевой дух «рекрутов», изрядно посмурневших, едва пришло осознание того, с каким противником придётся иметь дело. В самом деле – куда проще идти в бой, когда рядом с тобой не обычный человек, пусть и владеющий оружием, а профессионал, боец экстра-класса, каких во всём свете раз-два и обчёлся…
Делом самого Матвея было заталкивать в расположенный сверху, на казённике, приёмник обоймы с медными, длинными, как карандаши, унитарами. Была у него и ещё одна обязанность, секретная, с орудиями никак не связанная. Знали о ней только трое – он сам, Остелецкий, да землемер Егор, помогавший ночью, в темноте готовить сюрприз для французов, если те всё же решатся на высадку и сумеют, сбив береговые посты и подавив батарею, приблизиться к стенам крепости. Молодые люди уже успели проделать все нужные операции «вхолостую», в порядке тренировки - и теперь с нетерпением ждал возможности применить полученные навыки на практике.
И вот, кажется, и дождались... Не прошло и десяти минут после того, как шлюпка с парламентёром пристала к борту «Примогэ», на мачте крейсера взвилась гирлянда пёстрых сигнальных флажков, и африканское небо содрогнулось от орудийного грома – впервые с Крымской кампании 1854-го – 55-го годов снаряды, выпущенные из французских орудий, полетели в русские укрепления.
Эскадра адмирала Ольри открыла бомбардировку крепости Сагалло.
***
- Вперёд! Вперёд! – дробно грохотали барабаны, в такт им тонко, по-птичьи, свистела военная флейта. Капралы рвали глотки, подгоняя легионеров к свисающим с борта крейсера верёвочным трапам. – Вперёд, скорее, крепче держи винтовку, помогай товарищу, в шлюпки, в шлюпки!
Капитан Ледьюк наблюдал за посадкой десанта с мостика. Время от времени всю это какофонию криков, топота, барабанного боя перекрывали гулкие орудийные залпы – эскадра бомбардировала крепость Сагалло. Это будет продолжаться, пока шлюпки с десантом не приблизятся к берегу – тогда огонь придётся прекратить из опасений, что лёгшие недолётами снаряды могут угодить в шлюпки.
- Вперёд! Вперёд! Спускайся! Рассаживайся по банкам!
От борта «Примогэ» отвалил пыхтящий тонкой трубой паровой катер – на буксире он тащил баркас и два вельбота. На корме одного из них Ледьюк разглядел колёса орудийного станка – пехотная митральеза системы Реффи, неплохо показавшая себя во время войны с пруссаками но, увы, давно уже успевшая устареть. Впрочем, для сosaques sauvages[1] сойдут и такие – годились же они против аннамитов, негров и прочих туземцев, не имеющих понятия о последних достижениях цивилизации, вроде магазинных винтовок или недавно изобретённого пулемёта американца Хайрема Максима?
- Вёсла разбирай! Навались! Помните о Камероне!
Битва при Камероне, состоявшаяся больше двадцати лет назад, во время Мексиканской экспедиции – это что-то вроде фетиша, символа Иностранного Легиона. Тогда, тридцатого апреля 1863-го года рота этого подразделения вступила в бой с двумя тысячами мексиканских солдат. Легионеры почти все погибли, но не сложили оружие - и с тех пор годовщина Камерона – официальный День Славы Иностранного Легиона.
Жаль, что сегодня не этот самый день, усмехнулся Ледьюк. Жара в апреле не такая удушающая, как летом, да и легионеры были бы, надо полагать, пошустрее головорезы были бы порезвее. А может, и наоборот – перепились бы вусмерть, и пришлось бы грузить их в шлюпки на манер мешков с мукой…
- Навались! Навались! Вперёд!
Барабаны смолкли – барабанщики, закинув свои инструменты за спину и зажав под мышкой винтовки, карабкались в последнюю шлюпку. И сразу стали слышны дребезжащие аккорды– их выколачивал на своём, похожем на сковородку с длинной ручкой тот малый, которого Мичман, помнится, назвал Фанфан-Тюльпаном. И, похоже, старался он не зря – шлюпка, подгоняемая дружными гребками, обгоняла своих товарок и, похоже, первой подойдёт к берегу, обогнав даже паровой катер с тяжело гружёными баркасами на буксире. Легионеры выводили какую-то незнакомую Ледьюку песню, с уханьем налегая на вёсла.
Гр-р-рах! Гр-р-рах! – снова ударили орудия, и сразу закричал сигнальщик:
- Адмирал приказывает прекратить огонь!
Ледьюк поднял к глазам апризматический бинокль – две длинные медные трубки с гуттаперчевыми наглазниками. Да, всё верно – до берега головным шлюпкам осталось не больше полутора кабельтовых, дальше стрелять опасно.
- Задробить стрельбу! Банить стволы!
Орудия поползли, возвращаясь в диаметральную плоскость, а номера прислуги уже изготовились с длинными, снабжёнными проволочными щётками, банниками – надо было удались с нарезов пороховой нагар и медь, сорванную с направляющих поясков снарядов. После этого стволы снова развернутся в сторону берега, но стрелять, скорее всего, уже не придётся – разве что, салютовать флагу Третьей Республики, когда он взовьётся над развалинами этой жалкой крепостцы. А если там и остался кто-то живой – штыки у легионеров острые, они знают своё дело и не привыкли отступать.
- Вперёд! Вперёд! Помните о Камероне!
***
- Пли! - гаркнул Осадчий, и «морской пластун» всем телом налёг на обтянутую кожей загогулину приклада, наводя «Гочкис» на цель – ближайший к берегу барказ. Правая рука лежала на приводной рукояти, игравшей, заодно, роль своеобразного спускового крючка – стоит её крутануть, хитрый механизм дошлёт патрон в ствол, взводя одновременно ударник, тот сорвётся со стопора и, ударив по капсюлю, произведёт первый выстрел. А если продолжить вращать рукоять – револьверная пушка выдаст очередь, и будет стрелять, выбрасывая стреляные гильзы на песок. Матвей уже стоял, держа наготове обойму, набитую жёлтыми, с тёмно-серыми носиками, унитарами. Справа, за сложенным из мешков с песком и обкатанных морем валунов траверзом, оглушительно грохнула скорострелка, и между шлюпками вырос фонтан пены пополам с песком – мелководье здесь тянулось на верных две сотни шагов от кромки воды. Наводчик «Гочкиса» зло сощурился и крутанул приводную ручку. Очередь протарахтела, на песок посыпались выброшенные из окошка экстракции гильзы. Матвей увидел, как фонтанчики – жиденькие, куда им до поднятого семидесятипятимиллиметровой гранатой! - пробежали по воде, образовав дорожку, уткнувшуюся в барказ. Он инстинктивно сжался, ожидая вспышки, клубов дыма, разлетающихся тел, обломков досок, но вместо этого заметил только, как повалились на дно шлюпки два или три солдата, как полетели за борт высокие, с прикреплёнными вуалями, кепи, как разлетелось красным облачком плечо сидящего на корме офицера, в которого угодила тридцатисемимиллиметровая чугунная болванка – «ядро», как называл Остелецкий называл снаряды, лишённые разрывного заряда. Впрочем, хоть бы и был - толку от слабенькой навески чёрного пороха немного, такая граната давала очень мало осколков, порой только вышибая днище.
Всё это тоже объяснил Остелецкий – когда они минувшей ночью готовили позицию для «береговой батареи». И теперь Матвей ясно видел, что несмотря на довольно жалкое действие, оказываемое снарядами «Гочкиса», усилия их не пропали даром. Две шлюпки уже были разбиты снарядами скорострелок, ещё две, изрешеченные очередями митральез, беспомощно дрейфовали по ветру, и из них выпрыгивали люди и, по грудь в воде, подняв над головами винтовки, брели к берегу.
Он вдруг поймал себя на мысли, что ему не страшно - вот нисколечко! И неважно, что от орудийного грохота закладывает уши, что выстроилась в версте с небольшим от берега линия боевых кораблей под чужими флагами, пушки которых так и норовят перемешать их с землёй. Неважно даже то, что на берег вот-вот хлынут, уставив перед собой изогнутые на манер ятаганов штыки солдаты Иностранного Легиона - отъявленные головорезы, не приученные давать и просить пощады. Зато это настоящая жизнь - и в ней нет места отцу, должности которого приходилось стыдиться, широкому ремню в его ручищах, кондуиту, гимназическому надзирателю с его вечными придирками, и даже студенту-народовольцу Аристарху, непринуждённо рассуждающему о свободе, революции, угнетении и прочих материях оставшихся далеко-далеко за тремя... нет, даже четырьмя морями...
Ладонь наводчика – тяжёлая, жёсткая, как подмёточная кожа - больно хлопнула его по плечу.
- Патроны! Патроны подавай, раззява, тудыть тебя растудыть, в бога душу, в селезёнку, ржавым якорем через…
И спустил на зазевавшегося Матвея длинное, грохочущее, как горный обвал, матерное ругательство. Опомнившийся гимназист кинулся заталкивать обойму в бронзовые лапки приёмника. Затолкал, нажал на верхний унитар, тот подался вниз со звонким щелчком. Матвей едва успех отскочить – «Гочкис» разразился новой очередью, и от борта следующей шлюпки – на этот раз восьмивёсельного вельбота с одинаково заострёнными носовой и кормовой оконечностями – полетели щепки. А скорострелки уже добивали катер – пробитый осколками паровой котёл плевался во все стороны струйками пара и матрос на корме торопливо орудовал топором, обрубая буксир, на котором тянулась за катером целая гирлянда набитых людьми шлюпок.
Вот особенно удачно нацеленный снаряд угодил точно в мидель катера, взрыв разломил посудину пополам, матрос с топором полетел в воду – а наводчики уже перенесли огонь на шлюпки, откуда им отвечала заполошная винтовочная трескотня - легионеры опомнились от внезапного огневого налёта и давали отпор.
***
В свой бинокль стоящий на мостике Ледьюк наблюдал, как вставали водяные столбы между шлюпками; он видел, как запарил, а потом взорвался катер, как люди выпрыгивали из в воду и брели к берегу. Чёртовы русские оказались хитрее, чем ожидал адмирал Ольри, планируя эту высадку: огонь митральез замаскированной береговой батареи (где они взяли орудия, неужели с затопленного Пэнгвэна?) подчистую выкосил первые ряды легионеров. Но их было много, слишком много, и наводчики не успевали разворачивать митральезы, заряжающие не успевали заполнять патронные короба – и вот уже первые преодолели пенную полосу прибоя и, выставив вперёд штыки, бросились в атаку. Батарейцы не приняли предложенного боя – отхлынули и, спотыкаясь на песке, кинулись в отступ.
Капитан разглядел, как высокий легионер – уж не тот ли, Фанфан-Тюльпан? – догнал русского; тот, чувствуя за спиной настигающего врага, повернулся, взмахнул, как дубиной, перехваченной за ствол винтовкой – и повалился на спину от удара в грудь. Легионер заученным движением выдернул штык, сделал шаг назад… и сам покатился на песок, получив пулю из револьвера от другого русского. Тот сделал ещё несколько выстрелов по подбегающим солдатам, подхватил раненого товарища и потащил, сгибаясь под тяжестью недвижного тела – а навстречу ему из-за песчаной гряды уже щёлкали ружейные выстрелы, а подстреленный «Фанфан-Тюльпан (или это всё же кто-то другой?) пополз назад, мучительно извиваясь всем телом, словно полураздавленный червяки.
Беглецы один за другим скрывались из виду, стрельба становилась всё чаще, скашивая вырвавшихся вперёд, и офицеры уже свистели в свои свистки, отзывая чересчур увлёкшихся назад чтобы, перестроившись, повторить атаку по всем правилам.
Позади с уткнувшихся в песок шлюпок по наскоро прилаженным дощатым сходням уже выкатывали две митральезы на высоких, тонких колёсах. В каждую впряглось по дюжине легионеров, и они с уханьем, увязая в песке, прокатили свои орудия десятка на два шагов, развернули и направили в сторону русских. Наводчики, спрятавшиеся за высокими щитками, припали к прицельным планкам, положили ладони на приводные рукояти. Офицер взмахнул саблей, и в винтовочный перестук вплелось тарахтенье – не гулкое, размеренное, как у «Гочкисов», а рассыпчатое, торопливое «Р-р-рах - р-р-рах»! Пехотные митральезы, в отличие от флотских, имели по двадцать пять стволов винтовочного калибра в неподвижной связке под общим кожухом, и выбрасывали в сторону неприятеля настоящий ураган свинца - так что русским, укрывшимся за песчаной грядой, приходилось, надо полагать, несладко.
И действительно – выстрелы со стороны противника почти прекратились. Умолкли и митральезы, расстреляв все патроны. Вторые номера извлекли из казёнников пустые зарядные плиты (патроны в них были расположены в двадцати пяти каморах, по числу стволов), вставили новые, повернули запорные рукояти, и снова - «Р-р-рах - р-р-рах»! – сдвоенный свинцовый вихрь прошёлся по позициям русских, поднимая фонтанчики песка и пыли. И опять, как отметил Ледьюк – ни одного выстрела в ответ!
А позади уже пел сигнальный рожок, заливались свистки офицеров. Солдаты торопливо выстраивались в две редкие шеренги, припадая в ожидании сигнала к атаке на одно колено – капитан ясно видел в бинокль частокол штыков, колышущийся над легионерскими кепи, украшенными серыми от пыли вуалями. «Р-р-рах - р-р-рах»! - снова исполнили свой смертельный дуэт запели «органчики Рюффо», выбрасывая в сторону противника содержимое третьего комплекта зарядных плит; резко прозвучала трель рожка, сверкнули в офицерских руках обнажённые сабли – и шеренги, поднявшись в полный рост, быстрым шагом двинулись на врага.
Вперёд! Вперёд! Вперёд! Помни о Камероне!
[1] (фр.) дикие казаки