Егор Владимирович, лежавший на кровати лицом к окну, услышал, как открылась дверь, но шагов входящего соседа по палате не последовало. Он оглянулся. Дверь с обратной стороны бесшумно закрывала чёрно-синяя высохшая, покрытая язвами вместо кожи рука. Эту руку невозможно было перепутать ни с какой другой.
Когда Егора Владимировича госпитализировали, сестра определила его в седьмую палату. Он распахнул дверь и… оторопел. «Здравствуйте, нового соседа принимаете?» - прозвучало само собой. Нужные слова заготовкой скатились с языка. Не будь её, Егор Владимирович точно бы взял неуклюжую паузу. Перед ним сидела мумия человека от ногтей на ногах до корней волос на голове покрытая язвами. Мумия имела чёрно-синий цвет и блестела на вошедшего глазами. Вдобавок ко всему она медленно шевелилась.
Ни живой обезображенный труп, чья кровать торцом была придвинута к свободной, то есть теперь его, Егора Владимировича, ни двое его сопалатников ничего не ответили входящему, бросив на вошедшего исподлобья уставшие взгляды. В любом другом случае, такая реакция, как минимум, показалась бы странной, но сейчас вновь прибывший даже не обратил на неё внимания. Он аккуратно поставил на прикроватную тумбочку свою сумку, так, чтобы та не испачкалась, хотя тумбочка с виду и была сравнительно чиста, и затем вышел. В кабинете заведующей, ставя подпись, он подавил интеллигентную неловкость… «Хотя какая тут к чёрту неловкость, - вспыхнуло в его голове, - я просто должен спросить»:
- А этот чёрно-синий человек?.. Он не заразен?
- Ну, что Вы, - заведующая сразу сообразила о ком идёт речь, как будто ожидала вопроса, - за такими вещами мы следим строго. За это можете не беспокоиться.
Егор Владимирович был болен безобидным для окружающих псориазом с почти незаметным очагом поражения. Ему казалось неудобным перед людьми, знавшими его, а таковых было не мало, обозначать свой недуг, представлявшийся чем-то сродни геморрою. Вот, спросит, к примеру, у Вас дама: «Что это с Вами, мой дорогой?», а Вы разве признаетесь в столь болезненном и неловком обстоятельстве?! Конечно, нет! Так и Егор Владимирович на вопросы с чем он ложиться отвечал: «В кардиологию». Он был гипертоником, поэтому версия была убедительной. Не скажет же он, уважаемый человек, что кладут его в кожно-венерологическое отделение. В лучшем случае начнутся расспросы. А тогда придётся говорить о своём «геморрое». В худшем же Егор Владимирович останется поводом развесёлых историй-сплетен, в которых он и замечен-то не был. А это, по его мнению, было бы нестерпимым наказанием к и без того неприятной болезни. Поэтому решение о госпитализации принималось им не просто, но псориаз как-то уж обозначился сильнее прежнего.
По дороге в отдельный административный корпус вдоль ровно стриженного газона и аккуратно «причёсанных» деревьев, совсем не прикрывающих своей красотой людей от палящего солнца, Егор Владимирович не на шутку подумывал о возвращении домой. В ухоженности внутренних двориков разбросанной корпусами больницы не было места для самих больных. Это сразу бросалось в глаза. Отсутствие лавочек компенсировали оторванные картонки от ящиков, которые больные подкладывали под пятые точки, усаживаясь на высокие отмостки вдоль теневых стен. «Они же как-то нашли себя здесь, приспособились?!» Егор Владимирович право не знал, как поступить, и всё же пришёл обратно, медсестра встретила его свежей новостью, от которой действительно потянуло свежестью:
- Вас перевели в восьмую. Можете перебросить свои вещи.
Более приятного события на сегодняшний день вряд ли можно было представить! «Вот, уж, действительно, как мало нужно человеку для счастья!»
Позже от своих новых соседей по восьмой палате Егор Владимирович узнал, что мумия – это кореец, зовут его Николаем, что ему чуть за шестьдесят, и что болезнь, поразившая его тело, называется пузырчаткой, ею страдают и они, его соседи, только в лёгкой форме. Николая же пузырчатка, по их словам, достала и в гортани, и в прямой кишке, поразив все слизистые. Когда его привезли из другой больницы, где тот пролежал три месяца, получая неверное лечение, Николай уже был мумией, которая почти не шевелилась. Он ничего не ел и ходил, казалось, остатками себя под себя. Соседи несколько раз думали, что человек отмучился и отошёл в иной мир, они подходили и всматривались в изуродованное лицо на расстоянии ученической линейки, но тот дышал. На удивление всех через несколько дней кореец свесил с кровати свои спичечные ноги… Врачи и медсёстры, обрабатывающие его раны, совершили просто чудо в глазах лежащих в отделении больных. Вытащили бедолагу буквально с того света!
Как оказалось, синим Николай был потому, что с головы до ног его обрабатывали синькой, применяемой в таких случаях вместо зелёнки, как более эффективным средством. Синькой можно было его и не мазать, а попросту полить сверху из ведра, но сёстры терпеливо сражались с каждой ранкой. Чёрными просветами в синем просматривалось смуглое тело, значительно потемневшее от усыхания.
Как-то Василий, лежавший вместе с Егором Владимировичем, попросил одного из соседей корейца, чтобы тот незаметно сфотографировал его. Мысль с фото пришла в голову исключительно из-за начальника, очень сильно возражавшего по поводу Васиной больницы. Вася решил наглядно показать шефу, что могло произойти с ним, если бы тот его не отпустил. Но сосед Николая в просьбе отказал.
- Неудобно как-то… - попросту мотивировал он.
Когда Егор Владимирович появился в больнице, кореец, а именно так его и называли все за глаза, начал вставать и ходить, в том числе и в туалет. Сопалатники вздохнули, но напряглось всё отделение. Туалет был один! То есть раньше их было два, по одному в мужском и женском крыле, но после того как половину этажа заняла «пульма», как здесь называли пульмонологическое отделение, по причине ремонта своего корпуса, один туалет был отдан им. Медработники мудро решили, что лучше разделить санузлы по отделениям, чем по половой принадлежности. Меньше контактов между разнопрофильными пациентами – меньше риска подхватить что-нибудь друг от друга – вполне логичное решение. А контакты между мужчинами и женщинами – это, вообще, по сути, продолжение жизни человечества. Можно сказать одно удовольствие с перспективой продления рода. Однако, общение в формате одного унитаза без сидушки, приносило исключительно дискомфорт и брезгливость. Взять только одного Николая! Всё, к чему он прикасался, покрывалось его кожными выделениями обильно пропитанными этой самой трудно смываемой синькой: дверь, ручка двери, защёлка, сам унитаз и смывательный бочок с набалдашником, поднимающимся как назло вверх. Почему «как назло»? Одно дело нажать на кнопку одним пальцем и совершенно другое взять в руку предмет и поднять его – совсем другая задача и площадь соприкосновения с собой! Здесь, в кожвене, эта «площадь» всегда в твоей голове. Можете себе представить, с каким аппетитом кушалось с Николаем за одним столом… Надо сказать, что люди и за другими столиками молча опускали глаза в свои тарелки. Никто не хотел, поднимая ложку ко рту, даже мельком цепляться ими за обезображенную язвами мумию. Так всеобщее переживание за судьбу корейца, мол, как же он бедный со всем этим справляется, очень быстро трансформировалось в совершенно другое отношение.
Во всех палатах уже не шушукаясь возмущались:
- Пошёл после него на горшок… Это пипец! Неужели нельзя после себя всё убрать?! Почему я должен за него это делать?!
Был ли кореец чистоплотным до пузырчатки неизвестно. Возможно, сама болезнь сделала его безразличным к среде обитания и поддержания в ней необходимой гармонии. В причинно-следственной связи всех интересовало только следствие - его жирный след, к которому никто не хотел притрагиваться. Это было чистой, если так можно сказать, правдой. Ведь пузырчатка, как гласили источники в интернете, хоть и являлась следствием нарушения аутоиммунных процессов, всё же до конца не была изучена. И это «всё же» внушало если не страх, то, во всяком случае, опасение. Боже сохрани!
Когда Егор Владимирович обернулся и заметил руку корейца, закрывающую дверь его палаты, он ещё не знал, что видит её, как и её обладателя в последний раз. Через час Николая больше не стало. Не стало в их кожно-венерологическом отделении. Его отправили долечиваться в ту больницу, из которой привезли.
Кореец отвлёк Егора Владимировича, когда тот смотрел в окно, следя за медленной работой экскаватора, ровнявшего с землёй соседний такой же старый корпус послевоенной постройки. Что-то в этом было от жизни, оставшейся за больничным забором. И теперь она, жизнь, прорвалась на территорию больницы. Он уже знал, что двухэтажное здание кожвена сносить не будут, а отдадут под капремонт, после чего снабдят современным диагностическим оборудованием. И тогда исчезнут неровности старых стен, деревянный, скрытый линолеумом, уставший пол из почти совсем прогнивших досок, на котором у всех начинали пошатываться капельницы, когда кто-то обозначал своё движение по палате. Уйдут в историю непонятные кровати с «железобетонными» сварными сетками и спрессовавшимися от времени матрацами, обёрнутыми в старую плотную клеёнку – настоящий каток для стандартного размера простыней, комом сворачивающихся за ночь. В неё же, как в наволочку, были засунуты и подушки, создавая под ухом ко всему прочему неприятный хруст. Исчезнут и старые допотопные железные умывальники, единственной парой, как сиамские близнецы, сцепленные друг с другом в каждом туалете, ограничивая удобство их одновременного использования, та самая дверь к единственному унитазу, многослойно покрытая красками разных десятилетий, и поржавевшая щеколда на ней. Всё это исчезнет вместе с рукой корейца, касавшейся за всё это «богатство», который на прощание попросту ошибся палатой и старался уйти бесшумно незамеченным.
