Дни потекли, как Волга у нас под окнами, плавно сменяя друг друга. Кажется, и разные, но все, словно, одурманенные розовым туманом, поселившимся в моей голове. Чувствовала я себя отлично, чем очень радовала доктора Хартманна, у которого пока наблюдалась дистанционно, и хоть немного успокаивала постоянно напряжённого теперь Рейна.
Беременность ребёнком-оборотнем развивается в три раза быстрее человеческой, мои три недели соответствовали двум месяцам, если бы зачала от обычного мужчины. Доктор Хартманн прилетит ближе к концу срока, чтобы лично принять роды, и мне страшно представить, в какую сумму обошлась моему мужу эта услуга. Мы вырвались из концлагеря и остались вместе, вроде бы, можно выдохнуть и расслабиться, но мой волк начал переживать, что я не вынесу роды двойни.
У оборотней исход родов сильно зависит от пола плода. Омега-волчицы обычно не рискуют донашивать и рожать мальчиков, прерывая беременность на раннем сроке. Просто, волки в образе людей спят с парами реже, тогда появляются омега-девочки. В основном, в обличии зверей спариваются, и волчье семя не приживается при обороте в людей. Чревоматери редко выживают при любом раскладе, истощённые и обессиленные чужеродной беременностью, погибают в течение суток от волчьей родовой горячки.
Мой случай особенный и мало изученный – я необоротная, но сильная и выносливая волчица, вынашиваю двойню – мальчика и девочку, беременность меня не изматывает, скорее, наоборот наполняет энергией. Мой волк, вроде бы, смирился с неизбежными родами, но так смотрит, особенно, когда думает, что не вижу. Словно, пытается сфотографировать меня взглядом, запечатлеть навсегда. Внутри всё сжимается, когда чувствую на себе этот пристальный, тоскливый взгляд, но вслух ни разу не сказала, что всё замечаю. Зачем?! Он, всё равно, не прекратит. Просто, ещё один разговор, который лишь сдерёт тонкую корочку с едва успевшей зажить раны. Всё, что могу сделать, показать, как мне легко даётся беременность. И, слава богу, это на самом деле так.
Был один плюс в состоянии Рейна, которым бессовестно пользовалась: он во всём потакал мне, словно, капризному больному ребенку. До смешного. Даже, если явно не хотел, всё равно, скрипя зубами, уступал и смирялся, теша себя тем, что делает мне приятное. По моей просьбе, мы жили только вдвоём, как настоящие отшельники-затворники, не общались с соседями и обходились без прислуги. В душе я оставалась дочкой горничной и пока не была готова к таким резким переменам своего образа жизни и мыслей. Рейн меня понял, тем более, что ему была нужна только я, и в концлегере привык к лишениям и довольствоваться малым.
Прошёл ровно месяц со дня нашей первой встречи у ручья. Всего месяц, а как всё изменилось. Рейн пошутил, что это мы на хвосте самолёта притащили тёплую погоду из Сибири в Поволжье. И да, где это видано – почти середина октября, а все окна настежь, на улице жарко и солнечно. Рейн взялся собственноручно отремонтировать покосившуюся калитку, а я, забросив ведро и швабру, наблюдаю за ним из окна. Окна нашего дома.
Рейн босиком, голый до пояса, как привык в концлагере. Держит гвозди во рту, сжав губами, и сосредоточенно орудует молотком. Где-то достал доски, уже распилил их под размер. Абрис лица и фигуры высвечен солнцем, трава ещё зелёная, небо чистое, почти лето… И правда, как в тайге.
Полы вымыты, в кастрюле для бульона варится мясо. Хорошо, что она нашлась на кухне – кастрюля. А вместе с ней – газовая плита с духовкой, холодильник с морозильником, посудомоечная машина с сушилкой, и электричество, чтобы все эти чудеса техники работали. Мы успели обжить только небольшую часть особняка: спальню с ванной, гостиную с камином и кухню с выходом на веранду. Нам достаточно и вполне уютно. Собственно, после хижины в лесу и пещеры в долине нам много не надо, и этого хватает, люблю этот дом всей душой. Его. И того, на кого сейчас смотрю через окно.
Сад простирается далеко, плавно переходя в лес, и поэтому этим утром меня на тумбе возле кровати опять ждали полевые цветы. Рейн мало поменялся с тех времён. Не сделался слишком нежным или слащавым, остался собой – грубоватым, страстным, откровенным. И лишь одно изменилось – из его глаз, из самой их глубины, ушла темнота, на дне зрачков «распогодилось». Что-то осталось в прошлом и больше не тяготит. Нет, не забылись предательство родных и пребывание в концлагере, но они перестали его дёргать за душу, сделались набором пыльных чёрно-белых фотографий, которые за ненадобностью поместили в коробку и унесли на чердак. Рейн больше не живёт прошлым, он живёт сейчас.
С упоением, как будто никогда не занимался чем-то более приятным, спиливает части досок, крепит их между собой, вколачивает один за другим гвозди.
А я любуюсь. Тишиной этого уединенного и идеального для нас места, цветением поздних трав, разлившимся вокруг мягким солнечным светом. Наслаждаюсь ощущением, что нахожусь там, где хочу и с тем, с кем хочу, что больше не нужно бежать, выживать, волноваться, страшиться неизвестности. Да, она – неизвестность – никуда не делась, но постигать её шаг за шагом мы будем уже вдвоём с Рейном, а потом вчетвером. А это другое, это – счастье!
В какой-то момент мой благоверный обратил внимание на меня, торчащую в окне. Не спеша приблизился, что-то достал из кармана штанов. Подождал, помолчал, даже как будто смутился. Затем показал – искусно сплетёное из медной проволоки узорное колечко. Протянул на ладони.
И я взяла. Идеально, впору, простое, но сделанное с терпением и душой.
«Когда он его смастерил? Пока я спала?»
Да, Рейн часто молчал, но своё отношение всегда выражал делами. Знала, что именно это кольцо, какие бы другие ни появились в моей жизни, останется самым памятным и любимым.
– Некрасивое, я знаю…
Он присел рядом на лежащее под окном толстое бревно.
А по мне так красивое. Очень. Только говорить было сложно из-за избытка чувств.
– Куплю другое, когда выберемся в город, хорошо?
– Ладно.
Мой шёпот почти не слышно. Мне нравилось и это, из проволоки. Но ему хотелось надеть мне на палец золотое – я понимала.
– Уже придумал, чем хочешь заниматься?
Конечно, ещё прошло всего ничего – вчера только на ярмарке покупали одежду, которой ни у него, ни у меня не было.
– Не знаю, – Рейн тоже смотрел на сад, который нравился ему не меньше, чем мне, – может, открою мастерскую по ремонту сельхозтехники – площадь гаража позволяет. Если ты не против.
– Конечно, не против.
– Много времени потратил зря… И подумал, что пока жив, хочу быть чем-то полезен людям. Управляющий отчитался, хозяйство у нас не убыточное, но денег было впритык, ничего не чинили…
Сказал, и хотел было пойти дальше ремонтировать калитку, но задержался, поднялся с бревна, повернулся лицом, посмотрел на меня открыто, пронзительно. Наверное, можно писать картину маслом – первое свидание – решительный мужчина стоит на улице, мечтательная женщина – в оконном проёме.
– Мы начали с тобой коряво, но дальше всё будет правильно!
– Люблю тебя, и ни о чём не жалею, ты помнишь?!
– Помню… И я тебя люблю!
И оба замолчали, неспешно шли бесценные минуты счастливой безмятежной тишины. Варилось на плите мясо, грело сад лучами осеннее, но ещё тёплое солнце, шумел за оградой лес, неторопливо текла река. Хорошо внутри, хорошо снаружи.
– Пойду дальше стучать молотком.
– Ладно.
– А что у нас на обед?
– Суп.
– Наваристый?
– Очень. Позову, когда будет готов.
– Хорошо.
Вот таким я его и буду любить. Израненного, но несломленного, готового положить к моим ногам целый мир. Прежде, чем вернуться к приготовлению обеда, ещё раз погладила, повертела на пальце своё первое в жизни кольцо и улыбнулась.