Оранжевый диск солнца уже опустился в море. Небо играло восхитительным буйством розово-фиолетовых красок. Сумерки постепенно захватывали остров в свой плен. Уличные фонари, горящие мягко и таинственно, окутывали побережье золотой вуалью.
Поужинать решили на крытой террасе. Только усевшись за стол, Алёна поняла, как на самом деле голодна. Волнения дня напрочь отбили всякий аппетит, но с урчащим желудком не поспоришь. Приготовленные блюда были невероятно вкусными, потому елись с огромным удовольствием. И потом… чтобы выдержать все, что навалилось, нужны силы. Голодный обморок – не самая лучшая перспектива. Поэтому Алёна ела.
Делать вид, что у них с Шауриным все хорошо, оказалось не такой уж трудной задачей. Особенно, когда все вокруг слегка навеселе. Все, кроме них с Ванькой. В его веселость она не верила, хотя он поддерживал общий смех своим сдержанным и низковатым. И даже шутил, с расслабленным видом развалившись в кресле. Лицо его покрылось ровным румянцем, но ром, который он пил мелкими глотками, не коснулся глаз. Взгляд его был тяжел, как пасмурное грозовое небо.
Гера, кстати говоря, ко «всем» тоже не относился. Душой компании не был, держался особняком. Непонятно, зачем он вообще пригласил к себе это сборище, если ни с кем, кроме Ивана, толком не общался. Похоже, что веселился он, прикладываясь к алкоголю и глядя, как веселятся другие.
Алёна за ужином почти не пила. Вино было вкусное, ароматное. Но она оставила бокал, сделав лишь несколько глотков. Боялась, что алкоголь ее расслабит. Снимет такое необходимое сейчас напряжение. А ей нужно быть напряженной и скованной, чтобы не рассыпаться на куски. Она и так уже находилась на грани истерики: вот-вот начнет умолять Шаурина не бросать ее.
Время от времени паника накатывала волной. Поднималась к горлу и выше, накрывала с головой до невозможности дышать. Слова, брошенные в запале, пульсировали болью в висках. Его слова, сказанные с болезненным оттенком злости. Но злость лучше, чем ледяное равнодушие.
Тогда в ход шел самый примитивный прием. Алёна до боли прикусывала кончик языка. Отвлекалась на физическую боль. Просто, но работало, не позволяло расклеиться.
Она не жалела себя, нет. И не злилась на Вику. Предпочитала не тратить душевные силы на такие низменные чувства. Научилась себя беречь. Переживала только над тем, что еще можно изменить. За их с Шауриным будущее переживала, а над прошлым плакать не собиралась.
— Он мне тоже не нравится, — пригнувшись к ее уху, проговорил Гера. — Слащавый он какой-то… подкрашенный весь, подпудренный как баба… Одно слово — румын.
Алёна с недоумением взглянула в его черные глаза. И потом только поняла, что задумалась и не заметила, как замерла взглядом на Косте Татаринове. Он, Валя и девушки решили охладиться в бассейне. Главное, чтобы они, пьяные и чрезмерно веселые, не пошли ко дну.
Наконец до Лейбы дошел смысл сказанного и она, давясь смехом, поддержала Гергердта, цитируя фразу из «Брата-2»:
— Так он же болгарин.
— Какая разница?
Алёна снова рассмеялась. Почувствовала, что ее, казалось, беззаботный смех грозит перейти в истерический. Черт подери, еще чуть-чуть и слезы, вой, рев…
Яростно прикусила язык. Но уже не помогало. Начала судорожно искать повод, чтобы покинуть на время это благородное общество. Повод нашелся быстро. На столе не было апельсинового сока. А ей очень хотелось апельсинового сока. Желательно свежевыжатого.
Она ушла на кухню, заодно забрав со стола пару пустых тарелок. Вот только уйти — не значит скрыться.
Разрезая пополам апельсины, старалась не полоснуть по руке ножом.
Иван взял свой стакан и, минуя бассейн, прошел к беседке. В спину прилетели теплые брызги. Кто-то с размаху плюхнулся в воду.
Надо же, как хорошо Алёна держится! Как будто и не прикладывая особых усилий.
Самому даже алкоголь не помогал расслабиться. Растекался по телу приятной истомой, не затрагивая сознание. А Лейба не пила. Хихикала вместе со всеми и не напрягалась. Хотя смех ее ненастоящий, голову мог дать на отсечение. Когда Алёна смеялась искренне и свободно, кончик ее точеного носа забавно морщился. А сейчас она четко рисовала эмоции на лице, словно художник опытной кистью. Усталое дрожание ресниц. Приподнятые в улыбке уголки губ. Ясный взгляд невозможно голубых глаз. И сейчас он безумно ее хотел…
Даже сейчас. Испытывая злость и ревность, зараженный, как вирусом, едкими сомнениями, он все равно безумно ее хотел. Потому что все его существо прониклось ею, пропиталось. И отказаться от этого за несколько часов — нереально. Несмотря ни на что. Невозможно.
На ней были короткие джинсовые шортики и его любимая футболка-тельняшка. Шаурин до сих пор помнил все подробности того вечера, когда в первый раз увидел ее в этой футболке. Как Алёна пришла к нему домой. Как они обнимались. Это было их первое объятие, первое близкое прикосновение друг к другу.
Сегодня на ней снова не было бюстгальтера. Навряд ли это какая-то уловка. Теперь он уже знал. Его Алёна просто любит свободу. Свободу во всем. Она всегда спит голая и при любой возможности не надевает бюстгальтер. А белье выбирает с особой тщательностью. Она просила не дарить ей нижнее белье.
И он до сих пор помнил, как от нее тогда пахло. Конечно. Он первый раз обнимал ее, конечно, он помнил, как он нее пахло.
Столько встреч у них было. Разных. Интересных. От мысли, что где-то между этими свиданиями она трахалась со своим бывшим, его начинало лихорадить. Кровь закипала.
Шаурин одним глотком уничтожил содержимое стакана, прикрыл глаза и откинул голову на спинку качелей.
Сначала он слышал тихие шаги, а потом они дрогнули, качели. Не нужно смотреть и так знал, что это Алёна села рядом. Посмотрел на нее, почувствовав, как у него отняли пустой стакан.
Алёна опустила стакан вниз, перекинула ногу через шауринские колени нагло оседлала их. Ваня крепко сомкнул руки у нее на талии, но не для того чтобы обнять, а наоборот — удерживая от объятий.
Она согласна на ссору. Первый раз в жизни Лейбе хотелось грандиозного скандала. Надоела эта игра. Эмоции, которые она в себе так старательно целый день подавляла, все равно брали верх над разумом.
— Вань, к чему этот спектакль? Ради чего? Кого? Ты же можешь позволить себе не заботиться о том, что о тебе подумают другие, ведь так? — припомнила его же слова. — Но зачем-то ты устроил театральную постановку. Ненавижу это. С детства не участвовала ни в какой самодеятельности. Мы все играем какие-то роли по жизненной необходимости. А сегодня зачем?
Шаурин переместил руки чуть выше и сжал ее сильнее. В его глазах зародился прежний злой огонь, но он упорно сохранял молчание.
— Ты не терпишь лицемерия. Кто из нас больший лицемер? Мне вот не нужно притворяться, что я хочу быть с тобой.
Он точно сломает ей ребра. Она вцепилась в его плечи.
— К чему этот разговор?
— Потому что я устала. Не знаю, что ты думаешь. И от этого я устала.
— Оказывается, как это болезненно, да? Когда не можешь достучаться. Мы можем прекратить все прямо сейчас.
Шаурин мог быть невероятно жесток. Злорадная ухмылка на его губах заставила отпрянуть. Дыхание перехватило. Ванька так больно стиснул ее.
— Почему не соврала?
— Что? — спросила с искренним удивлением. Голос наконец вернулся.
Это удивление его порадовало, как какое-то тайное и долгожданное признание.
— Даже не подумала об этом? — усмехнулся Иван. — Она же и сама толком ничего не знала. А ты бы соврала и все.
Алёна прикусила губу. Сначала не знала, что ответить.
Что значить — почему не соврала? А почему люди не врут?
— Не соврала. Потому что мне незачем врать. За свои поступки я всегда несу ответственность. Даже за глупые. Меня никто никогда не защищал, не выгораживал, не заступался за меня. Самой приходилось. Вот тебе говорили, что глупости нельзя совершать даже от скуки. А мне говорили, что я сама по себе глупость. Что мое появление на свет — чистое недоразумение. Извини, что я мало соответствую твоим идеалам. Я знала, что так и будет.
Она хотела уйти. Уже порывалась встать, но на этот раз Шаурин не позволил.
— Дело не в этом. Есть один маленький, но очень важный нюанс.
— Какой? Скажи.
— Не хочу. Я тоже устал.
— Ты справишься. Ты сильный. Я верю, — еле выговорила Алёна, чувствуя внутри дрожание.
Вот и начала падать. Рассыпаться…
Ваня собрал в кулак футболку на ее плече. Что есть силы сжал тонкую ткань.
— Так тебя надо держать, чтобы ты не творила глупости? Так?
Готовая расплакаться, Алёна зарылась лицом в его шею.
Ее ресницы дрожали, щекоча чувствительную кожу.
Она начала целовать его и не могла остановиться, хотя находиться рядом с ним было больно.
Он не смог оторвать ее от себя, несмотря на то что она стала приносить ему боль.
— Вот как тебя любить? — рыкнул он и встряхнул Алёну. Жесткими пальцами стиснул ее челюсть, вынуждая смотреть в лицо. — Как? Я таких фокусов не заказывал.
— Как можешь. Как хочешь, — горячо шептала она. — Я же ничего от тебя не требую. Никогда не требовала. Заметил? Люби, как можешь. Ты ничего мне не должен. Все только от тебя зависит.
От прикосновений к нему ее тряхнуло возбуждением. Горьким миндалем пахла его кожа.
Она смотрела на его губы горящим взглядом и жадно дышала, чуть приоткрыв рот.
Идеально красивая для него. Божественно сексуальная в мерцании золотистых фонарей. И какая-то беспредельно беззащитная, с распущенными, немного растрепавшимися волосами.
Как можно ей противостоять? Да и зачем? Моя же.
Моя. Знала, как коснуться его. Все слабые места и порог чувствительности. Как поцеловать, чтобы мир отступил. Чтобы Вселенная сузилась до размеров ее зрачка.
Не желая больше противиться своим желаниям, Шаурин опустил руку ей на плечи, и Алёна пригнулась. Приникла к нему. К его губам.
Непереносимое возбуждение в ту же секунду взорвало панцирь напряжения последних часов. Пробило током каждую клеточку измученного тела.
Он поцеловал ее. Сдержанно. Соглашаясь со своими инстинктами, как зверь, пойманный в капкан. Пусть сладость мгновений неразрывного единства хоть немного окупит тьму, неумолимо опускающуюся в душу.
Пусть удовольствие этого приятного момента хоть чуть-чуть затмит ту глупость.
Это была глупость. Так сказала Алёна. Признала и объяснила. Но Шаурин понимал, что эта глупость, кажущаяся такой незначительной на фоне времени и чувств, подкрепленная уверенным тоном, завтра заставит его безумствовать. Безумствовать, сгорая от ревности и недоверия. Снова и снова.
Завтра они объяснятся, начнут все с чистого листа. Или продолжат. Будут спешить, любить, бежать. Разговаривать. Есть, пить. Заниматься любовью. Давиться откровенностью поз и откровениями душ. Но их отношения постепенно превратятся в ад. Потому что он будет безумствовать, воображая на ней чьи-то чужие руки, представляя ее стоны, чужие плечи…
Понятия теперь не имел, как избавиться от этого знания. Как выдрать из своей памяти этот осколок воспоминаний. Не умел. Не было такого опыта. Потому что никого так не любил. Наверное, до нее вообще никого не любил. Вот так точно не любил! Чтобы себя до нее не помнить.
И, наверное, избавиться от этих злых, разрушающих чувств, извивающихся в груди томной и пошлой змеёй, можно только, вычеркнув Алёну из своей жизни. Вместе со своей любовью. Только вместе с ней…
…Рассветное солнце пронизывало комнату, освещая скомканные простыни. Алёна открыла глаза, но не пошевелилась. Как кружится и болит голова. Все тело болит.
Они с Ванькой заснули на разных концах кровати, а проснулись рядом. Она прижималась спиной к его груди, он обнимал ее за плечи. Привычка.
Не двигаться, почти не дышать, продлить бы момент близости.
Но вот дыхание его изменилось — Шаурин проснулся. Убрал руку и лег на спину. Алёна сделала вид, что спит. Но так пекло в глазах…
…Вот и настало время поговорить.
Но они молчали. Сидели у Алёны на кухне, чинно устроившись за столом друг напротив друга с чашками кофе. И молчали.
Кофе давно остыл, а разговор все не клеился. В этом холодном безмолвии никому не пришло в голову проронить шутку, поиронизировать или сказать что-то другое важно-неважное. Среди тысячи слов никак не находилось правильное.
— Вань, если ты сейчас хочешь все сломать, то проваливай, а если сказать что-то другое, то говори. — Никак не могла произнести вслух «расстаться». Это слово камнем застревало в горле.
Шаурин поднял на нее тяжело темнеющий взгляд.
— Прям вот так?
— Прям вот так, — с видимой уверенностью сказала она. Внутри все оборвалось. — Потому что, если ты сейчас все разрушишь, а потом одумаешься и захочешь вернуться, я тебя не приму. Буду подыхать без тебя, а не приму. Не смогу. Я трусиха. У меня просто не хватит ни смелости, ни храбрости, ни сил вляпаться в отношения с тобой второй раз. Теперь-то я знаю, каково это… Я не смогу начать все еще раз. Так что уходи, слышишь? Уходи сейчас молча. Чтобы у тебя была возможность вернуться как ни в чем не бывало. Можно без цветов. Иди подумай, приходи, когда у тебя будет, что мне сказать. — Алёна вскочила со стула и вскинула руку, указывая в сторону двери. — Уходи! Вчера ты не хотел разговаривать, а сегодня я не хочу! Я сейчас не хочу с тобой разговаривать! — громко чеканила она. У нее начали дрожать руки. Кажется, Шаурин и не думал подниматься. Тогда она ринулась к входной двери. Открыла ее настежь и застыла, упрямо скрестив руки на груди и моля про себя: только бы Шаурин ушел молча.
Он ушел молча. Она захлопнула дверь.
— Все будет хорошо, — прошептала. Зубы стучали.
Тогда Алёна снова поспешила на кухню, чтобы бахнуть себе в стакан двойную — нет, тройную! — дозу успокоительного. Да, теперь у нее дома снова появилось успокоительное.
Ваня все простит. А может и не простить. Он поймет все, но может и не понять.
Только бы не уронить бутылек. Господи, как противно пахнут эти капли...
Он вернется. А может и не вернуться. Это же Шаурин.
Пять, шесть, семь…
Одного он точно не поймет. Какую высокую ставку она сделала, отпустив его вот так.
Черт! Сбилась. Да и хрен с ним, сколько там получилось…
Поставила на кон свою душу.