В первый (после того, как его похоронили) Митькин вечер ветер почти совсем стих, «скуыку-куыку» перешло в еле слышное «хр-гыр-хх», кладбище затопило булькающее оранжевое варево псевдомарсианского заката. Волшебный своей оранжевостью, закат просвечивал насквозь жухлые грязно-желтые травинки, играл искорками на облезлых серебристо-золотых фантиках, валявшихся тут и там среди безродных большей частью могил, в какие-то минуты со скрупулёзностью эксперта-криминалиста вдруг поразительно четко высвечивал в траве чешуйки крашеной пасхальной скорлупы, скрюченные высохшие колбасные шкурки, снятые с сервелата, съеденного за помин чьей-то непутёвой души, хвостики от огурцов, съеденных вместе с сервелатом, фольговые крышки от бутылок с дешевой водкой, и много еще чего, что копится тут годами и что никто никогда не убирает.
Убирать некому: живым и без того дел хватает, а у мертвецов не бывает субботников.
Какой-то особенно любопытный лучик высветил среди пучков пырея, оккупировавшего почти все могилы, отвалившуюся днем Нинкину пуговицу. Закат играл тепло-оранжевыми зайчиками на щеках керамических покойников, создавая иллюзию наличия здорового живого румянца. Все на этих фотографиях выглядели явно моложе того возраста, в котором их сюда принесли, у всех были слишком уж черные брови, слишком уж яркие, полнокровные и пухлые губы, слишком уж гладкие лица без намека на морщины, слишком уж умиротворенное выражение в глазах, и вообще – как-то жутко становилось живым, когда вглядывались они в эти лица, отретушированно-смазливые и подкрашенные, но все равно – мертвые, мертвые.
Единожды заглянув в керамическую пустоту этих глаз, живые приковывали к себе взоры мертвых, и, куда бы они ни отходили потом, эти страшные глаза продолжали смотреть в упор, продолжали буравить их насквозь, смотреть с завистью и неприязнью на них - живых счастливчиков-туристов в этом немаленьком удельном княжестве тоски и разложения, заросшем пыреем и усыпанном прошлогодним и позапрошлогодним мусором, с воронами-опричницами. И даже когда живые уходили с кладбища совсем, какой-то портрет, отпечатавшись по непонятной причине то ли в памяти, то ли прямо на сетчатке глаз, продолжал стоять пред носом, заставляя съеживаться от неприятного холодка где-то за грудиной, в чем-то упрекая, что-то как будто выпрашивая, о чем-то умоляя; то ли тоска была в этих глазах невыразимая, то ли скука, то ли зависть черная, то ли просто боль одиночества.
А если покойник на фотографии еще и улыбался, то это было уж совсем…
На беспортретных ободранных памятниках и крестах закат тоже изголялся как мог – грел маленькую черную задницу какой-нибудь запоздалой букашке, лениво ползущей в бороздке вырезанной даты рождения или смерти, высвечивал на всеобщее обозрение проступившую на неухоженных в течение многих лет железяках ржавчину. Выбеленные солнцем, морозом и временем, цветочки на венках смотрелись еще безобразнее от того, что в этом буйствующем оранжевом свете заметнее становились грязные разводы почти вконец смытой дождями краски, бахрома на краях розочек, вырезанных тупыми ножницами, дешевизна проволоки, которой эти розочки скрутили в кучку, и неискренность позолоченных надписей на когда-то черных, а теперь похожих на обрывки грязных больничных простыней с расплывшимися черными штампами траурных лентах.
Вороны принимали оранжевосолнечные ванны, усевшись на шершавые перекладины крестов. На вороньих мордах отчетливо читались удовольствие и нега.
Нехороший был вечер.
Продолжение следует...
Читайте все опубликованные части книги.
Иваныч. Часть 14.
Иваныч. Часть 15.
Иваныч. Часть 1.
Иваныч. Часть 2.
Иваныч. Часть 3.
Иваныч. Часть 4.
Иваныч. Часть 5.
Иваныч. Часть 6.
Иваныч. Часть 7.
Иваныч. Часть 8.
Иваныч. Часть 9.
Иваныч. Часть 10.
Иваныч. Часть 11.
Иваныч. Часть 12.
Уважаемые читатели! Рад буду вашей поддержке, вашим комментариям и вашим советам! Поддержите, пожалуйста, мой канал! Если материал понравился - ставьте лайк! Заранее всем благодарен!