О вине Сталина
Виновен!
На Сталине лежит личная вина за тяжелые поражения и огромные потери начала войны. Почему? Просто потому, что де-факто он единолично стоял у руля.
Я часто начинаю очередную статью с провокации – пишу то, в чем уверены многие, но с чем сам я решительно не согласен. А потом пытаюсь эту аксиому поставить под сомнение.
Ну так вот, сейчас не тот случай. Я действительно считаю, что вина за провал в начале войны – на Сталине. В той же степени, в которой Победа в той войне – его заслуга.
В политической системе, которую он создал в СССР, на нем лежала личная ответственность ЗА ВСЕ. В июле 1941-го, в теории, надо было расстрелять не командующего Западным фронтом Павлова, а главнокомандующего Сталина.
В мае 1945-го генералиссимуса Сталина надо было наградить… Но чем? Еще не придумано такой награды, которая была бы достойна Победы в той войне. Да, у него было два усыпанных бриллиантами ордена Победы из 20 врученных (№ 3 и № 15) – но и этого слишком мало.
Итак, Сталин виноват во всем. Но… не в том, в чем его обвиняют.
Почему молчал Сталин?
Сталин был в прострации. В течение недели он редко выходил из своей виллы в Кунцево. Его имя исчезло из газет. В течение 10 дней Советский Союз не имел лидера. Только 1 июля Сталин пришел в себя.
Дж. Аюис, Ф. Вайтхед. «Сталин». Нью-Йорк, 1990
22 июня, напомню, о начале войны советскому народу сообщил Молотов. Почему не Сталин? Речь Гитлера передали по радио. Даже Черчилль встрял, вставил свои пять пенсов. Почему наш-то молчал?
Думаю, это «почему» и породило миф о прострации вождя.
Историки, пытаясь его оправдать, высказывали мнение, что Сталин не был уверен, что началась настоящая война. Все надеялся, что это провокация, приграничный конфликт.
Вот вашему вниманию Хрущев на XX съезде со своим рассказом о 22 июня:
«Москва отдала приказ не открывать ответного огня. Почему? Потому что Сталин, несмотря на очевидные факты, думал, что война еще не началась, что все это было провокационным действием со стороны нескольких недисциплинированных частей немецкой армии и что наши ответные действия могли бы послужить основанием для немцев начать войну».
Но только это полнейшая чушь, Никита Сергеевич. Мало того, что Гитлер в эфире объявил войну России днем, так еще в 5.30 утра германский посол Шуленбург официально зачитал Молотову ноту об объявлении военных действий.
«Тов. Молотов спрашивает, что означает эта нота?
Шуленбург отвечает, что, по его мнению, это начало войны…
Посол просит разрешить эвакуировать германских граждан из СССР через Иран. Выезд через западную границу невозможен, так как Румыния и Финляндия совместно с Германией тоже должны выступить».
Муссировавшийся все 1960-е годы приказ Сталина «на провокации огнем не отвечать» постепенно – и, надеюсь, окончательно – ушел в область исторической мифологии. Так почему же молчал Сталин?
Думаю, Сталин не обратился к народу 22 июня потому, что понимал: сам факт такого выступления может породить в людях еще большую тревогу.
Дело в том, что Сталин не баловал свой народ публичными выступлениями. Историк И. Пыхалов пересчитал все их, публичные выступления, – в предвоенные годы[Пыхалов И. Великая Оболганная война. М., 2005.]. Получается, в среднем – одно-два в год. Из них в открытом эфире, по радио – несколько лет НЕТ ВООБЩЕ. Не то что публичные политики: Черчилль, тем более Рузвельт, с его еженедельным радиообращением к американскому народу. Итак:
1936 год, ноябрь. Речь «О проекте Конституции…»;
1937 год. Два выступления на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б) и одно в декабре – перед московскими избирателями (выборы в Верховный Совет);
1938 год, май. Речь перед работниками высшего образования;
1939 год, март. Доклад на ХVІІІ съезде ВКП (б);
1940 год. Ни разу!;
1941 год. Ни разу[Было, правда, еще выступление перед выпускниками военных академий 5 мая – но, конечно, не публичное, не по радио.]… Вплоть до 3 июля и знаменитой радиоречи «Братья и сестры!».
Если бы после двухлетнего молчания Сталин заговорил именно в первый день войны, это вызвало бы не воодушевление, а панику. Выступил Молотов – второй человек в стране и руководитель советской дипломатии (что нам сегодня кажется странным).
Но над текстом выступления они работали вместе. 22 июня 1941 года генсек исполкома Коминтерна болгарин Георгий Димитров записал в дневнике:
«В кабинете Сталина находятся Молотов, Ворошилов, Каганович, Маленков. Удивительное спокойствие, твердость, уверенность у Сталина и у всех других. Редактируется правительственное заявление, которое Молотов должен сделать по радио. Даются распоряжения для армии и флота. Мероприятия по мобилизации и военное положение. Подготовлено подземное место для работы ЦК ВКП (б) и Штаба»[The Diary of Georgi Dimitrov 1933–1949. New Haven; London, 2003.].
Как Сталину дали прострацию
Итак, первым о прострации Сталина заговорил Хрущев. Сам он в Москве в те дни не присутствовал, но у него якобы был надежный информатор – Берия. Правда, Берию он к тому времени расстрелял. Но это только повышало надежность источника: опровергнуть Лаврентий Палыч уже ничего не мог. Особенно убедительно о моральной подавленности Сталина у Хрущева получилось в надиктованных мемуарах:
«Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: «Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его про…». Буквально так и выразился. «Я, – говорит, – отказываюсь от руководства», – и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу»[Хрущев H. С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). Кн.1. М., 1999.].
Дальше Берия якобы рассказывал, как члены Политбюро поехали следом – просить Кобу назад на царство, – и он по лицу Сталина увидел, что тот очень испугался. По мнению Берии (в пересказе Хрущева), Сталин решил, что члены Политбюро пришли его арестовать. Его разубедили, и он в результате вернулся на работу в Кремль.
На Западе не могли не ухватиться за этот рассказ. Тиран, которого пришли погубить приближенные, – ах, как все это понятно и знакомо! Вот сейчас его будут душить, а он станет верещать! К тому же происходит это не дома, а, что всегда приятно, в страшной и загадочной России. Опять же, падение гиганта… Людям нравится, когда великие впадают в ничтожество… Шоу!
Однако, похоже, все-таки нафантазировал Никита Сергеевич. Почему-то другие члены Политбюро, которые действительно находились рядом со Сталиным, ничего такого не рассказывали.
Кроме, отчасти, Анастаса Микояна. Тот, который «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича» и который при Хрущеве сам активно участвовал в увлекательной забаве «всё валим на Сталина».
«Молотов сказал, что у Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии… (Вот! Слово «прострация» произнесено. Правда, Молотов всегда это отрицал.) Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Он вопросительно смотрит на нас и спрашивает: зачем пришли? Вид у него был спокойный, но какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.
Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин.
Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит»[1941 год: В 2 кн. Книга 2, 1998.].
Мог бы ответить и словами генерала Булдакова из «Особенностей национальной охоты»: «Ну, вы, блин, даете!» Если, конечно, Микоян ничего не напутал, не подзабыл и не подправил в этой истории. А мог.
Точка Жукова.
Чтобы поставить точку, сошлюсь на мнение Г. К. Жукова, который, в отличие от Хрущева, общался со Сталиным с первых часов:
«Говорят, что в первую неделю войны И. В. Сталин якобы так растерялся, что не мог даже выступить по радио с речью и поручил свое выступление В. М. Молотову. Это суждение не соответствует действительности. Конечно, в первые часы И. В. Сталин был растерян. Но вскоре он вошел в норму и работал с большой энергией, правда, проявляя излишнюю нервозность, нередко выводившую нас из рабочего состояния»[Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Изд. 13-е. В 2 т. Т. 1. М., 2002.].
И последнее. Взгляните на график посетителей кабинета Сталина в первые дни войны. Данные официально запротоколированы секретариатом[Известия ЦК КПСС. 1990. № 6.].
Ну и так далее… Мне кажется, как-то слишком напряженно – для прострации.
Зачем лопаты?
Командующий авиацией дальнего действия А. Е. Голованов (стал маршалом авиации в 1944 году, в 40 лет) был любимчиком Сталина. «Сталинский сокол» отвечал вождю преданностью. В воспоминаниях Голованова[Чуев Ф. Несписочный маршал. Слово. 1994. №№ 9—10.] тот предстает человечным и по-своему мягким, во что, с учетом всего, что мы знаем о генералиссимусе сегодня, верится как-то с трудом.
Однако два случая из этих воспоминаний я хочу воспроизвести. Они не говорят о Сталине как о человеке прекрасной души. Но они свидетельствуют о его отношении к трусости. И уж читатель пусть сам достроит психологический профиль – мог ли этот человек впасть в прострацию, сидя за тысячи километров от линии фронта за зубчатыми стенами Кремля.
«Сталин был человеком не робкого десятка, – рассказывал Голованов. – Когда я работал у Орджоникидзе, мне довелось присутствовать на испытаниях динамореактивного оружия, созданного Курчевским, предшественником создателей знаменитой «катюши». У Курчевского была пушка, которая могла стрелять с плеча. На испытания приехали члены Политбюро во главе со Сталиным. Первый выстрел был неудачным: снаряд, как бумеранг, полетел на руководство. Все успели упасть на землю. Комиссия потребовала прекратить испытания. Сталин встал, отряхнулся и сказал:
– Давайте еще попробуем!
Второй выстрел был более удачным».
Второй эпизод относится к самому острому моменту войны. Куда хуже 22 июня…
«В октябре 1941 года, в один из самых напряженных дней московской обороны, в Ставке неожиданно раздался телефонный звонок. Сталин не торопясь подошел к аппарату. При разговоре он никогда не прикладывал трубку к уху, а держал ее на расстоянии – громкость была такая, что находившийся неподалеку человек слышал всё.
Звонил корпусной комиссар Степанов, член Военного совета ВВС. Он доложил, что находится в Перхушкове, немного западнее Москвы, в штабе Западного фронта.
– Как там у вас дела? – спросил Сталин.
– Командование обеспокоено тем, что штаб фронта находится очень близко от переднего края обороны. Нужно его вывести на восток, за Москву, примерно в район Арзамаса. А командный пункт организовать на восточной окраине Москвы.
Воцарилось довольно долгое молчание.
– Товарищ Степанов, спросите в штабе, лопаты у них есть? – не повышая голоса, сказал Сталин.
– Сейчас. – И снова молчание.
– А какие лопаты, товарищ Сталин?
– Все равно какие.
– Сейчас… Лопаты есть, товарищ Сталин.
– Передайте товарищам, пусть берут лопаты и копают себе могилы. Штаб фронта останется в Перхушкове, а я останусь в Москве. До свидания. – Он произнес все это спокойно, не повышая голоса, без тени раздражения и не спеша положил трубку. Не спросил даже, кто именно ставит такие вопросы».
Не уехал Сталин из Москвы и во время паники 16 октября. Вообще, про тот день, точнее про несколько дней, достоверных сведений крайне мало. Говорят, не работало метро. Говорят, мусорные баки в Москве были завалены красными томиками из ленинских собраний сочинений. Говорят, даже прервалось сообщение Совинформбюро и из динамиков полилось на мотив любимого «Марша авиаторов» нацистский вариант этой песни. Идеологическая диверсия? Невероятная накладка?
Мерецков Кирилл Афанасьевич (1897–1968),Маршал, Герой Советского Союза
Великую Отечественную он закончил в Норвегии, Вторую мировую – в Маньчжурии. Судьба военного: с севера – на юг, с запада – на восток. Везде – бои и победы. Поражения тоже случались – ну, так на то она и война.
Он начал ее в Испании: военный советник республиканцев «генерал Павлович» – это Мерецков.
Героем Советского Союза тоже стал еще до войны – за прорыв линии Маннергейма во время финской кампании. Закончил войну в звании маршала.
Однако до маршальской звезды Мерецков мог и не дослужиться. Вот как в своих воспоминаниях он описал встречу со Сталиным в сентябре 1941-го: «Сталин стоял у карты и внимательно вглядывался в нее, затем повернулся в мою сторону, сделал несколько шагов навстречу и сказал:
– Здравствуйте, товарищ Мерецков. Как вы себя чувствуете?
– Здравствуйте, товарищ Сталин. Чувствую себя хорошо. Прошу разъяснить боевое задание».
Интересовался самочувствием вождь не случайно: генерал был доставлен в Ставку прямо из тюремного госпиталя, где приходил в себя после пыток. На второй день войны зам. наркома обороны Мерецков был арестован (надо же было найти виновных), сутками напролет его с пристрастием «допрашивали», а мы неплохо знаем, что это такое – допрос на Лубянке.
Мерецкову инкриминировали мифический заговор военных, он держался твердо и никого не оговорил. Из тюрьмы написал письмо Сталину: «Прошу Вас еще раз доверить мне пустить на фронт и на любой работе, какую Вы найдете возможным, дать мне доказать мою преданность Вам и Родине. К войне с немцами я давно готовился, драться с ними хочу… не буду щадить себя до последней капли крови».
Убедил. Как убедил и раньше – в 37-м, когда на него дали показания по т. н. «делу Тухачевского». Мерецков бывал в Германии, перенимал опыт, и представить его немецким шпионом не составляло труда. Но он объяснился, был услышан, и его не тронули.
Может, в 41-м снова повезло. А может, тогда вождь уже не мог позволить себе разбрасываться военными талантами.
Василевский – о Мерецкове:
«Принимаемый им, как правило, смелый и оригинальный замысел операции всегда предусматривал скрупулезное изучение сил и возможностей врага, строгий расчет и осмотрительность, всестороннее изучение плюсов и минусов, стремление во что бы то ни стало решить поставленную задачу наверняка и обязательно малой кровью. Этому он учил и этого требовал от своих подчиненных».
Баграмян:
Солдаты любили Мерецкова «за постоянную заботу о людях, за его душевное отношение к ним».
Генерал армии М. Гареев:
«Мерецкова отличала исключительная скромность».
На Волховском фронте, которым он командовал, сражались его жена – врач и сын – офицер-танкист.
Поразительно, но в наши дни находятся историки, которые, не разобравшись в смысле его операций, в условиях, в которых они совершались, возводят на маршала всяческие напраслины. Вплоть до обвинений Мерецкова в том, что он был немецким «агентом влияния» (в частности, это проскальзывает у А. Бушкова в книге «Сталин. Ледяной трон» и у Ю. Мухина в «Убийстве Сталина и Берии»).
Вот это – сильно… Этакой загогулине, напомню, не поверил даже Сталин.
Были мародеры в переулках. Массовые увольнения на заводах. Беженцы на шоссе Энтузиастов. И слухи, слухи – один другого ужаснее. Страшно.
Москвичи решение об эвакуации наркоматов и иностранных посольств истолковали однозначно: Сталин уехал из Москвы. Постановление ГКО от 19 октября за подписью Сталина о введении осадного положения москвичей сразу отрезвило: «Провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте». Тут же, в Москве, открылся мюзик-холл и появились плакаты о гастролях Любови Орловой.
Кстати, любопытно: Сталин никуда не уезжал, а вот Ленин – уезжал. Было принято решение о транспортировке его тела в Тюмень. Забавно – вот так же Ильич бежал от немцев из Питера в 1918-м[Сафонов С. Трудовая книжка 1941 года. Независимая газета, 10 октября 2003 года.].
Кстати, знаете, какой царь был у Сталина любимым? Петр Первый? Иван Грозный, скорее всего, ответите вы – и ошибетесь. Голованов утверждает, что больше всего Сталин ценил Алексея Михайловича Тишайшего – и часто ссылался на него.