Советская Россия,
Петроград.
Литейный проспект.
Грузовик отыскался в подворотне, в паре кварталов от баррикады, которую оборонял отряд «товарища Павла». Кроме машины, в подворотню набилось дюжины полторы разнообразного люда; обитатели дома, перепуганные таким нашествием, наглухо запечатали двери и окна, и на призывы вынести страдальцам хоть водички не откликались.
- Чья тут машина? – осведомился Мезенцев. – Откомандированные на предмет охраны и погрузки бойцы шли за ним; один волок на плече толстую трубу «люськи».
- С вашего позволения госпо… гражданин офицер, моя. – раздалось в ответ. Мезенцев обернулся – из-за радиатора выглядывал господин интеллигентной наружности, и вправду, похожий на университетского доцента. В тёмном пальто, шляпе котелке и совсем неуместных в эти сравнительно сухие дни галошах, натянутых поверх башмаков. Картину дополняло пенсне и криво повязанный галстук, выглядывающий из-под пальто. Вид у доцента был слегка потрёпанный – вон, и сукно всё в побелке, а на рукаве красуется большое пятно от машинного масла…
- Позвольте представиться: Каменецкий Артур Аполлинарьевич, приват доцент Петербургского Университета, по кафедре химии.
Мезенцев машинально отметил, что во-первых, впечатление касательно научного звания оказались верны, а во-вторых, Каменецкий употребил старое, ещё довоенное название своей альма матер.
- Что везёте? – сухо осведомился моряк.
- Видите ли… приват-доцент зачем-то стащил с нова пенсне и стал протирать их носовым платком. – У меня там научное оборудование, реактивы, справочники… Я везу всё это в Гатчину – там у моей жены дом, хочу оборудовать в нём лабораторию, подальше от всего этого…
Мезенцев покачал головой.
- Насчёт Гатчины - рекомендую бросить эту мысль. Есть сведения, что нелюди расположились лагерем где-то между Пулково и Гатчиной – недаром они прорываются в сторону Сенной, со стороны Московской заставы. Там вы не проедете. Вы сейчас вообще нигде не проедете – в городе острая нехватка автомобильного транспорта, первый же патруль машину у вас отберёт.
- Но что же мне делать? – растерялся приват-доцент. – Понимаете, мне обязательно надо закончить исследования…
Мезенцев невесело усмехнулся.
- Не кажется вам, господин приват доцент, что сейчас не слишком подходящее время для исследований?
Каменецкий вскинул острую бородку, украшавшую его подбородок, отчего приобрёл независимый и несколько комичный вид.
- Я, видите ли, не только химик, но и биолог, исследую действие химических боевых веществ, кислоты и ядовитого газ, которые применяют нелюди. Кстати, тут говорят, что вы тут уничтожили оного арахнида?
- Арах… кого? – моряк недоумённо хмыкнул. – Первый раз слышу о таком!
- Ну, огромного паука, которые кислотой плюются. Так верно, или врут?
А-а-а, понятно. – Нет, не врут, было дело.
- Замечательно! – оживился приват-доцент. – Скажите а далеко отсюда вы его?..
- А тебе на что, шляпа? – хохотнул дружинник с «люськой» из-за спины Мезенцева. – Там, между прочим, стреляют!
Моряк едва не гаркнул «Молчать!» – но вовремя сдержался. Не те нынче времена, чтобы брать на голос, вполне можно получить в спину очередь из этой самой «люськи».
Каменецкий.
- Я, если можно, хотел бы взять несколько образцов этой…. Этого существа. Вы меня не проводите? Это секундное дело, только вот эти пробирки наполню – и сразу назад!
Такого Мезенцев не ожидал.
Пробирки? Наполните? Кишками этого паука, или что там у него в брюхе?
- А что тут такого? - удивился приват-доцент. – надо же хорошенько его изучить, прежде чем…
А то, что сейчас не время заниматься естествознанием! – оборвал его моряк. – Всё, поболтали и хватит! Убирайте свои склянки, пока они тут ненароком разбились, и освобождайте машину. Я скажу бойцам, чтобы ящики ваши поаккуратнее ворочали, можете присмотреть…
- Я решительно протестую! – тонко взвизгнул Кременецкий. – Вот вы изволили заявить, что сейчас не время заниматься наукой – а, как мне представляется, сейчас как раз самое время и есть! Вам, вероятно, известно, что от отравляющего газа, который извергают арахниды, не спасает ни один противогаз?
Мезенцев кивнул. Он сам и его соратники имели газовые маски, выданным со складов вместе с винтовками и прочей амуницией, но они уже успели убедиться, что против ядовитого газа нелюдей это не слишком надёжная защита. Противогазы спасали только от паров «паучьей» кислоты – да и то, фильтры выходили при этом из строя с пугающей быстротой.
- Так вы что же, хотите найти против него средство?
- Именно! – приват-доцент снова задрал бородку; при этом пенсне слетело с носа и повисло на шнурке. – Как вы не понимаете: до сих пор мы тыкались, как слепые котята, не зная, за что зацепиться – а тут сама судьба даёт в руки такой материал для исследования, этого вашего дохлого арахнида! Возможно, я смогу отыскать какой-то химический или биологический состав, безвредный для людей, но смертельных для этих тварей!
Мезенцев на секунду задумался.
- Пожалуй, господин Кременецкий…
- Каменецкий, с вашего позволения. Каменецкий Артур…
… Аполлинарьевич, я помню, спасибо. Что ж, то, что вы мне сообщили, пожалуй, меняет дело. Однако ж и вы поймите – если мы сейчас не доставим снаряды и патроны к баррикаде, нелюди прорвутся и тогда все ваши исследования окажутся никому не нужны.
- Но как же тогда…
Доцент выглядел теперь озадаченным.
-Давайте поступим так. Мы выгрузим ваши ящики – со всей аккуратностью, сами можете проследить! – потом скоренько сгоняем за огнеприпасами, а кода вернёмся – я вас отпущу. Ещё и сопровождающих дам, с винтовками, чтобы вас больше нигде не задержали!
- Погодите, мистер офицер!...
Этот голос бы с сильным иностранным акцентом. Мезенцев обернулся - молодой человек в клетчатой твидовой куртке чуть ниже пояса и высоких, шнурованных, ботинках. На шее у него висела большая угловатая фотографическая камера.
- Прости… кхе… простите!...
И зашёлся в кашле, прикрывая рот большим, тоже клетчатым платком.
- Вы англичанин?
Да, англичанин. – ответил незнакомец, справившись с приступом. – Джордж Тауни, репортёр. На Сомме был отравлен газами, долго лежал в госпитале. Потом демобилизован, устроился в «Дейли Мэйл». Поскольку знаю русский – послали сюда, в Петроград, репортёром.
По-русски он действительно говорил отлично, если не считать акцента.
- Вы, как я понял, собираетесь поехать по городу? Может, возьмёте меня с собой, много места не займу. Понимаете, нужны кадры для репортажа, а здесь я уже всё видел…
И постучал пальцем по фотокамере. Мезенцеву уже приходилось иметь дело с репортёрами, правда, американскими, а потому на просьбу англичанина он отреагировал вполне благосклонно.
- Отчего бы и нет, мистер Тауни, теперь у вас будет достаточно материалов для ваших репортажей. Говорите, воевали?
- Да, начальником пулемётной команды.
- Отлично. Значит, с «люськой» справитесь. Помогите разгрузить машину, потом полезайте в кузов, и поехали!
Через десять минут «Фиат» тарахтел по мостовой. Дружинники улеглись на крылья, выставив перед собой винтовки с примкнутыми штыками; англичанин устроился в кузове, оперев пулемёт сошками на крышу кабины – фотокамера по прежнему висела у него на шее. Со стороны Охтинской слободы вставало над крышами багровое полотнище зарева; в соседних кварталах раздавалась перестук винтовок, пулемётная трескотня и взрывы ручных бомб. А один раз низко, на уровне крыш пронеслась, пронзительно визжа, пара боевых «стрекоз», и английский репортёр, вместо того, чтобы полоснуть по крылатым гадинам очередью, целился в них из своей фотокамеры и громко ругался от восторга, что сделал такие отличные кадры… едва успел выпустить им вслед длинную очередь.
- Третий день уличных боёв… - думал Мезенцев, едва удерживаясь в нещадно трясущейся кабине грузовика.- Третий день пожаров, смертей, яростных схваток. Что-то будет дальше? Может, и правда, этот чудаковатый приват-доцент отыщет своё волшебное средство и тем, кто дерётся сейчас на улицах города, станет немного полегче? Увы, подобные чудеса случаются разве что, в романе футуровидца Герберта Уэллса, где кровопийцы-марсиане, захватившие Землю, в одночасье передохли от банальной инфлюэнцы. В газетах писали, что незадолго до начала Нашествия в Европе началась эпидемия «испанского» гриппа – может, хоть он их остановит? А пока… что ж, пока придётся уничтожать нелюдей и их «арахнидов» трёхдюймовыми снарядами и прочими огневыми средствами, коих на столичных складах слава богу, запасено предостаточно. Кстати, подумал он, может уговорить-таки выдать им хотя бы парочку огнемётов? На нелюдей, постоянно лезущих в ближний бой, и на их «арахнидов» это оружие должно действовать особенно эффективно.
Налёт «стрекоз» оказался единственным - больше никаких неприятностей с Мезенцевым и его спутниками не приключилось, и уже спустя полчаса они перетаскивали с баржи, пришвартованной возле Николаевского моста ящики со снарядами и ручными гранатами и винтовочными патронами. Выдали и огнемёты в количестве двух штук – к удивлению лейтенанта, без малейших возражений. К огнемётам прилагались три плоских бака с горючей смесью и пару металлических бутылей со сжатым газом азотом – на горлышках у каждой имелись манометры в круглом эбонитовом корпусе. И то и другое выкрашенное в серый цвет, с белыми надписями готическим шрифтом – огнемёты были германские, системы Kleinflammenwerfer М. 1915, старого образца, выпускавшиеся до шестнадцатого года. Мезенцеву, офицеру сугубо флотскому, это оружие система было незнакомо совершенно; из потрёпанной же брошюрки-инструкции, очень кстати нашедшейся во внутреннем кармашке брезентовой сумки с принадлежностями, следовало, что баки огнемётов следует перед использованием заполнять горючей смесью через особую воронку. Шарообразный же баллон с газом, предназначенным для выбрасывания огненной струи, требуется предварительно подкачивать азотом из бутыли с манометром до тех пор, стрелка прибора не покажет давление в двадцать три атмосферы.
Всё это Мезенцев изучил на обратном пути, сидя в кабине грузовика. Машину нещадно трясло, освещение оставляло желать лучшего – уличные фонари не горели, а в карманном жестяном фонарике Мезенцева еле-еле тлела оранжевым нить накаливания – батарея села. Тем не менее, он разобрался достаточно, чтобы сделать вывод: его соратники по «дружине товарища Павлова» в незнакомой системе, скорее всего, разберутся -как-никак, мастеровые, имеют некоторые навыки в механике. Кроме того, в брошюрке, была указана рабочая дальность огнемёта – 22 метра, а так же масса в полностью заправленном горючим и газом состоянии, тридцать три с половиной килограмма. Мезенцев порадовался, что не ему придётся таскать тяжеленную, опасную для владельца штуковину - и тут же непоследовательно подумал, что надо бы зажать один из «фламменверферов» точно так же, как он собирался зажать выцыганенный у кондуктора на барже «Льюис». Тот пулемёт, который они взяли в дружине, и с которым сейчас обнимался в кузове английский репортёр-фронтовик, всяко придётся вернуть…
Дело в том, что по дороге у Мезенцев задумал на время расстаться с «товарищем Павлом» и его подчинёнными. Пока стрелки и англичанин грузили боеприпасы, он успел поговорить с охранявшими баржу солдатами, и их командиром – совсем юным прапорщиком в кожанке, какие носили авиаторы и офицеры автоброневых команд. Прапорщик-то и сообщил, что за четверть часа до прибытия Мезенцева с его грузовиком, подъезжал вестовой из штаба на мотоциклетке, передал пакет и сообщил на словах, что дела несколько поправились: моряки-кронштадцы ударили нелюдям во фланг, со стороны Охты. Подошли по Неве на миноносце и барже, сбросили десант с тремя броневиками, и сильно их теснят. Так что, жизнерадостно улыбаясь, сказал прапор, у вас на Литейном будет тихо – до утра нелюди точно не сунутся, и отдохнуть успеете, и позиции укрепить, чтобы встретить новый накат, который рано или поздно наверняка последует. В Гатчине, сказал прапор, понизив для пущей важности голос, опустились с неба две громадины, вроде летающий островов – гораздо больше любого цеппелина, полверсты в поперечнике каждый – и сейчас с них сгружается пехота и десятки боевых пауков. На вопрос Мезенцева – откуда он это знает, если дело происходит в Гатчине, а сам прапор – тут, в центре города - владелец кожанки ответил, что к Гатчине послали два гидроплана на разведку. Один из них нелюди сбили, зато со второго успели всё разглядеть и вернулись невредимыми и с ценными сведениями. «Вот тут, на Неве, и садился, возле самого моста! – рассказывал прапорщик. – Пилот в штаб уехал, а моторист остался при гидроплане. Да вот, коли не веришь, сам глянь – вон он, пришвартован к другому борту баржи! Мы его подтащить помогли, закрепили канатами, а моторист нам всё и рассказал. Сейчас он спит, умаялся, болезный…
За баржей, со стороны реки, действительно покачивался на волнах похожий на лодку с крыльями гидросамолёт М-5. Мезенцев поблагодарил прапора за важную информацию и полез в кабину, прикидывая, как бы теперь уговорить «товарища Павла» предоставить ему отпуск часов на десять. Пожалуй, согласится, решил лейтенант – ведь если сведения о десанте со стороны Охты верны, на Литейном должны уже об этом знать. И если сослаться, к примеру, на крайнюю усталость, приступ застарелой хвори, от которой в глазах двоится и голова идёт кругом, и необходимость срочно разыскать и принять лекарство – «товарищ Павел» вполне может на это купиться. Тем более, что дезертировать лейтенант не собирается, а вот посмотреть, что там на самом деле затеял доцент со своими научными приборами – очень даже имеет смысл. Мезенцев и сам не смог бы объяснить, отчего эта мысль так запала ему в голову – знал только, что непременно должен поступить именно так.
Когда грузовик вывернул на Литейный, лейтенант затормозил, отправил в перёд обоих стрелков с приказом проверить, нет ли дальше по проспекту какой-нибудь угрозы, а сам вместе с англичанином отложил в сторону «Льюис», огнемёт, запасной бачок с горючей смесью, газовую бутыль и полдюжины рубчатых, похожих на шляпные картонки, патронных дисков - и тщательно укутал всё это брезентом, привалив для верности сверху парой досок. На вопрос репортёра - что это задумал господин офицер? – изобразил загадочную ухмылку и в свою очередь поинтересовался: не передумал ли мистер Тауни, по-прежнему ли он намерен искать эффектные материалы для своих репортажей? Если не передумал, то пусть едет вместе с Мезенцевым и доцентом, которого они сейчас заберут с собой - сенсация гарантирована…
***
Великобритания,
Лондон.
Где-то в центре города.
Джон наткнулся на нелюдей на углу Уорбен-Плейс и Тависток Сквер. То есть сначала он обнаружил угловатый, плюющийся газолиновой гарью броневик «Роллс-Ройс» - тот вывернул из-за угла, повёл кургузым стволом пулемёта, торчащим из плоской, круглой башни, и принялся поливать что-то в глубине парка длинными очередями. Полдюжины солдат, которые бежали следом за броневиком, стали прятаться за деревьями и стрелять, торопливо передёргивая затворы, в том же направлении, что и стрелок на броневике. Самым разумным в такой ситуации было бы опрометью броситься назад, в направлении Рассел-Сквер; Джон хорошо запомнил дом, в подвале которого находилось убежище – люди оттуда вышли, и можно попробовать спрятаться, отсидеться… Но что-то ему мешало – может, воспоминание о визге крыльев? Или – кольчатое тулово «Меганевры», торчащее из пробитого фасада, мерзко подёргивающееся, что прождало в воспалённом мозгу пугающие картинки полунасекомой-полумеханической жизни? Джон ни разу не видел вблизи нелюдя, но тут почему-то ясно представил себе пилота – как он сидит в углублении, там, где у «Меганевры» находится голова – грудь его пробита пулями, из ран вытекает синяя кровь, а какие-то отростки, вроде бледных нитей грибниц, только толщиной в палец, мерзко пульсируя, обвивают его содрогающееся в конвульсиях теле?
Броневик тем временем попятился, по прежнему огрызаясь очередями, и между деревьев вдруг замелькали стремительные чёрные фигуры – в руках у них вспыхивали ярко-голубые взблёски, и ими, как ножами, они поражали солдат, целя в горло, в шею… Вот один из пехотинцев взмахнул винтовкой в попытке вогнать штык в грудь нелюдя – но тот ушёл от удара каким-то невероятным прыжком назад, через голову, а его соплеменник, кинувшийся из-за соседнего дерева, в прыжке оседлал плечи солдата, перехватил быстрым движением ему гортань – Джон видел, как струёй брызнула алая человеческая кровь, - и соскочил со своего страшного насеста, прежде чем мёртвое толе рухнуло на газон, лицом вниз. Вскочил, вскинул в победном вопле – тонком, вибрирующем, совершено нечеловеческом, - обе руки, в которых теперь хорошо были видны изогнутые, небесного цвета, короткие клинки. И тут же отлетел в сторону, скошенный очередью – пулемётчик в «Роллс-Ройсе» заметил миг триумфа синекожего убийцы, и не стал терять времени.
Но и он недолго торжествовал: из-за другого дерева выскочил ещё один нелюдь – выскочил, припал на ладно колено, вскинул на плечо толстую, длиной фута три, трубу. На броневике его, видимо, заметили – машина повела башней, ловя пулемётным стволом новую цель, - но опоздали. Труба с хрипом выбросила язык оранжевого пламени – тот пролетел десятка три ярдов по воздуху, оставляя за собой дымный след, и ударил точно в машину, которая мгновенно вспыхнула. Джон Крачли замер при виде страшного зрелища: в борту распахнулась броневая дверка, из неё один за другим вывалились на мостовую вопящие клубки пламени, миг назад бывшие живыми людьми – и заметались из стороны в сторону, рассыпая огненные капли, продолжавшие гореть на булыжной мостовой. А потом падали – и катались, истошно вопя, пока не замирали чадными кострами.
Это страшное зрелище вывело Джона из ступора – он попятился и сделал попытку добраться до угла улицы, спрятаться, скрыться, убежать… И не успел – один из нелюдей, заметив беглеца, в три нечеловечески длинных прыжка догнал его и взмахнул рукой, целя в шею несчастному, но не лезвием, а обратной стороной рукояти своего кривого ножа. На затылок Джона ему обрушился страшный удар, и всё поглотила смоляная чернота беспамятства. Он уже не видел, как руки его стягивали тонкими чёрными нитями, как забрасывали в сетки, привешенные к бокам огромного паука, где уже копошились, или недвижно лежали в беспамятстве не меньше полудюжины таких же как он, пленных.
Когда погрузка закончилась, нелюдь-погонщик, сидящий верхом на «пауке», протяжно взвизгнул, отвратительное создание оторвало брюхо от мостовой (до этого момента она лежала, поджав под себя суставчатые ходули-ноги) и понеслась, оглушительно скрежеща хитиновыми когтями по гранитной брусчатке, которой были вымощены улицы, прилегающие к площади и скверу Твинсток Гарден.