Живопись Поля Гогена для раннего русского авангарда была частью важной «хрестоматии», включавшей ван Гога, Сезанна и современных французов, прежде всего Матисса и фовистов. Усвоение «уроков французского» происходило прежде всего посредством знакомства с московскими частными коллекциями — сначала Сергея Щукина, а чуть позже и Ивана Морозова, через иллюстрированные журнальные публикации, в заграничных путешествиях и на выставках современной западной живописи Москве и Петербурге.
Поль Гоген был понят и «принят» одним из первых. Гогеновский «иконостас» — ансамбль, который Сергей Щукин составил из работ Гогена в своем доме в Б. Знаменском переулке в Москве, сложился к началу 1910-х и был хорошо известен даже тем, кто не видел парижских выставок. Пронизанная солнечным золотом многоцветная палитра, пряный экзотизм и загадочный мир полотен французского мастера пленили молодых русских живописцев. Они искали «свои» Мартинику и Таити.
Одним из первых прочувствовать «архитектонику гогеновского мифа» смог Кузьма Петров-Водкин. Его «Семья кочевника» была написана после путешествия по французским колониям. Гораздо больше воспринял от Гогена Павел Кузнецов. И если Гоген «постигал» чужое, «приручал» экзотическое, то Кузнецов, как отметил Дмитрий Сарабьянов, «протягивал руку близкому».
Не без влияния Гогена были написаны «Девушки-поденщицы» Роберта Фалька и «Проходящая женщина» Михаила Ларионова. У Ларионова явно «гогеновская» сцена снабжена уже новым знанием и новой программной установкой — в скором времени это будет раскрыто в первом самостоятельном «изме» русского авангарда — неопримитивизме.
🖼Сейчас картины можно увидеть на нашей выставке «После импрессионизма...».