Я был камнем.
Я был стайкой мальков-невидимок.
Я был ниткой серых водорослей, которые не похожи на живых и не занимаются делами мертвых.
Я был пустой бурой клешней рака на песке.
Я был гулом бетонных опор старого моста.
Я был сверкающими чешуйками незнакомой рыбы.
Я блистал осколками перламутра раздавленных раковин речных моллюсков.
Я был слепящими бликами на зеленоватых брызгах и остро пахнущим темным илом.
Я был серым, седым куском дерева, высушенным сентябрьским солнцем на берегу.
Я был всплеском от удара плоским тяжелым хвостом бобра.
Я был волной от проскользнувшей мимо выдры.
Я был узором на крыльях стрекозы.
Я был желтым, высушенным стеблем бамбука с привязанной леской.
Я был белой тенью далекого облака.
Я был мокрым и осыпанным пылью.
Я удивлялся и наблюдал.
Казалось, когда я садился на самый теплый камень из тех, что торчали из воды, и вглядывался в бурлящую воду – я становился очень большим. Как небо, только внимательное.
Я проживал сотни жизней. Умирал, воевал, был охотником и добычей. Я пугался и пугал. Я молчал и кричал, мокнул и сох. Видя тысячи чужих жизней – прикасался к ним.
Я жил под мостом...
Старый бетонный мост на трассе, когда-то называвшейся Е-95, через узкую и холодную речку Холова. Рядом с черным огромным цыганским домом за высоким забором, до него надо дойти.
Гостить у бабушки не получалось. По ее правилам – там нужно было жить. Я имел право накормить всех комаров из соседнего пожарного пруда, в который однажды мой дед запустил карасей, но только если возьму хлеб для сетки, в которую он этих карасей и ловил.
Тянуть длинную веревку, ощущать ее тяжесть и вытаскивать голыми руками из огромной, как мне тогда казалось, железной ржавой конструкции крутобоких рыб.
Я имел право съесть все ягоды, до которых мог дотянуться в саду, в любых пропорциях, даже не мытые в ванной, сделанной из огромного ковша для трактора – но только после того как погладил овец – наверняка, это было очень важно.
Я мог уйти так далеко, как только получалось. Но обязательно рассказать – лает ли еще старый пес на окраине соседней деревни за вторым мостом через речку Яемля.
Если я целый день забирался на вершину заброшенного карьера и кубарем падал вниз, то нужно было принести именно оттуда широких листьев травы с мягкой светлой и яркой гладкой сторонами.
Кажется, она называлась Мать и Мачеха.
А мост работал. Он выдерживал удары от разогнавшихся с горы перегруженных в 90-е фур. Трясся, роняя песок сквозь прохудившиеся швы, дрожал потрескавшимися опорами и, возможно, немного комплексовал перед простыми пешеходами. Несколько раз с него улетали автомобили и грузовики, разрывая тонкие железные перила. Их восстанавливали железными прутьями и арматурой, наспех красили синей краской. Это было похоже на шрамы.
Если взять в руки ветку и бежать, касаясь здоровой железной ограды ухоженного сада – то звук будет звонким, ритмичным, игривым. Я много раз пытался поиграть так со старым мостом. Он не мог, не успевал. Он работал.
Он был порталом в живой мир, оставляя тень – он был крышей для бетонных круто уложенных плит и гнезд невидимых птиц. Он хранил полумрак и прохладу в самый жаркий день. Он укрывал, сокрывал тех рыбаков, кто не умел ловить рыбу или не мог найти место на берегу, мель под его опорами была сценой для мириад живых. Там стирали, мыли посуду, сидели, прятались и встречались.
Пешеходы предпочитали пользоваться другим, деревянным, в сотне метров вверх по течению. Его построили еще в СССР, киноделы, снимая фильм, о котором ничего не знаю. Но знаю почему – именно они и именно там. Улица Ямская, выложенная брусчаткой, нужна была для кадров проезда кареты с Екатериной II.
Мост в итоге достался жителям – крепкий, удобный и красивый. Тот мост я тоже любил, вернее ходить по нему, словно паря над водой.
Лет до 20 мне казалось, нет, я был уверен, что чувствую мосты, проезжая по ним на междугородних автобусах. Сейчас я понимаю, что даже с закрытыми глазами скорее всего просто чувствовал, как меняется звучание поездки, когда стена леса на обочине уступала место простору. Или когда постоянный мрак за окном сменялся короткой чередой фонарей.
На это короткое время я становился жизнью. Я чувствовал гул – словно был под водой. Я видел игру света – словно лежал на дне в яркий полдень с открытыми глазами.
Я был мириадами мальков и домом ручейника. Странной конструкции, слепленной из песчинок и веток в виде трубочки, в которой жило будущее синекрылое насекомое.
Я был природой, звуком, водой, льдом, роем мошек, топляками, туманом, всплеском игривой рыбки, далеким ревом коровы на том берегу, поплавком, тиной, желтыми кувшинками, мокрыми ботинками, я на какое-то время сам становился этим мостом.
