Сидим мы как-то субботним вечером на ступеньках сельского клуба, анекдоты травим, ждем, когда в клубе фильм закончится, и начнутся танцы.
Вдруг из темноты выскакивает Мишка, друг мой, весь запыхавшийся, и кричит: "Мужики, у нас в хлеву ведьма корову доит, айда ее мочить!"
Понятно, нас с клубных ступенек как ветром сдуло: кто же упустит такую возможность! Побежали мы за Мишкой, подбирая на ходу колья и увесистые палки.
А дело все в том, что эта самая ведьма за последнее время многих в селе порядком достала. Почти каждое утро та или иная хозяйка, заходя в хлев, обязательно заставала свою корову измученной, всю в пене, словно на ней ночь напролет катались и – без капли молока в вымени. Понятное дело, все считали, что ведьма проказничала. Вот только изловить ее никак не могли. Была она просто неуловимой.
И вот влетаем мы, вооруженные кто чем может, к Мишке во двор, сгрудились у хлева. Здесь уже стоит Мишкина мать – без перерыва крестится и подвывает то и дело, словно мертвяка увидела. Мишка ее осторожно в сторону отодвинул, чтобы не мешала, свет в хлеву включил и – р-раз дверь нараспашку!
Я сначала никакой ведьмы не заметил. Вижу только, корова в угол забилась и трясется всем телом. Глаза у нее, как у бешеной собаки, – пустые и навыкате, язык чуть ли не до пола свисает. И тут вдруг – мать честная! – смотрю, у нее на вымени кошка черная висит и сиську сосет. Прямо как пиявка присосалась, не иначе. И на нас – ноль внимания. Оборотень в чистом виде! Вернее, в нечистом. Они же все – нечистая сила.
Ситуация, понятно, не из простых, так просто эту кошку-оборотня не замочишь: корова-то не в себе. Одно неловкое движение и как звезданет копытом или рогами – последний привет родителям не успеешь передать!
- И вот стоим мы у входа в хлев и не знаем что предпринять. Тут Мишка откуда-то длинную жердину метра в четыре длиной приволок и стал ее к вымени коровы подводить, чтобы кошку, значит, сбросить. Подвел и как даст ей острым концом в бочину! Кошка аж заверещала от боли. А потом – цап эту жердину своей лапой и… тут мы, честно говоря, сразу и не сообразили, что произошло.
Мишка вдруг грохнулся со всего маху на землю, а кошка втянула лапой, словно какую-то невесомую соломинку, эту тяжеленную жердь в хлев. После чего отпустила наконец коровье вымя, медленно сползла по нему на пол – пузо-то у нее от выпитого молока раздулось как барабан – и… только мы ее и видели. Проскользнула, как тень, между наших ног и словно растворилась в темноте.
Остались мы, что называется, у разбитого корыта. Однако теперь уже наверняка знали, кто коров по ночам доит. Всю следующую неделю в селе было тихо, но потом все началось сначала: опять кто-то по ночам стал коров изводить.
А в то время гулял я с одной девчонкой. Маринкой ее звали. Однажды вечером, когда мать ее уехала в Егорьевск к родственникам, пригласила она меня к себе домой.
И вот сидим мы у нее за столом, треплемся ни о чем. Тут Маринка говорит, что ей корову пора доить. Ну, пора так пора, ушла она, а через минуту вдруг слышу: входная дверь скрипнула. Маринка, думаю, за чем-то вернулась. Сейчас я ее и напугаю. Спрятался за шторой и стою не дышу. Минуту стою не дышу, вторую – тишина. Отодвигаю уголок шторы и… смотрю и глазам своим не верю: у открытой двери сидит черная кошка и словно принюхивается к чему-то.
Только я хотел ее шугануть, а она в это время – прыг на лавку у печки и прямиком к порожнему эмалированному ведру направилась. Передние лапы на его край поставила, морду внутрь – и ну давай в него рыгать! А из пасти молоко ручьем льется!!! Меня аж всего передернуло и затрясло, как ту корову у Мишки в хлеву. Выскочил я из этого дома и побежал, не разбирая дороги. По пути, правда, штору сорвал и стол опрокинул, а в сенях Маринку с ног сшиб, она как раз с дойки возвращалась.
Целый месяц после этого я никому даже не заикался о случившемся. К Маринке не подходил, да и она, как я понял, не старалась встретиться со мной.