Рубрика альманах
Его мастерство объясняли сверхъестественными способностями.
Никколо Паганини был способен довести людей своей игрой на скрипке до восторга и безумия.
Великий скрипач Паганини во время выступлений производил впечатление человека, наделенного особой формой энергии.
В публике ее называли «электричеством», и так же называл ее сам Паганини.
А когда концерт оканчивался и сила уходила, великий скрипач чувствовал себя полностью опустошенным, почти больным.
Доктор Ф.Беннати отмечал: «После концертов у Паганини появлялись признаки, близкие к картине эпилептического припадка: подергивались мышцы, кожа охлаждалась, пульс слабо прощупывался, на вопросы он почти не мог отвечать, будучи до 20-30 минут практически полуотключенным от внешнего мира.»
Для современников он казался загадкой и феноменом. Да, это был музыкальный гений необычайно одаренный от природы, личность огромного масштаба, имеющей особое магнетическое влияние на зал. Сам артист говорил: «Когда я выхожу на эстраду, то становлюсь другим человеком».
После концертов у него возникали конвульсии, замирал пульс, падала температура тела. Сам Паганини не раз называл такое состояние следствием выхода из тела «божественно гармоничного электричества».
И как же сегодня нам понять феномен Паганини, приоткрыть потайные двери его секретов?
Паганини являл собой удивительный комплекс, чудесное сочетание таланта, темперамента и поразительного умения использовать свои психофизиологические качества.
Его искусство - плод труда и гения, интуиции и точного расчета.
Публика считывала мыслеформы, созданные гением Паганини. Это своего рода гипноз, зрители словно видели галлюцинации, миражи за спиной артиста на сцене.
Этим же успехом на сцене обладал Великий Федор Шаляпин. Когда все существо артиста до такой степени сконцентрировано на исполняемом образе, (проработанном заранее с беспредельной тщательностью), что рядом находящиеся люди попадают в ауру перевоплощения. Это огромной силы затраченная энергетика, и конечно, она не проходит даром для солиста. После выступления он полностью изможден.
Немецкий поэт того времени, Генрих Гейне побывавший на концерте Паганини писал: «Наконец на эстраде появилась темная фигура, которая, казалось, только что вышла из преисподней.
Длинные руки казались еще длиннее, когда он держа в одной руке скрипку, а в другой — опущенный книзу смычок и почти касаясь ими земли, отвешивал перед публикой свои невиданные поклоны. В угловатых движениях его тела было что-то пугающе деревянное и в то же время что-то бессмысленно животное, так что эти поклоны должны были неизбежно возбуждать смех; но его лицо, казавшееся при ярком свете рампы еще более мертвенно-бледным, выражало в этот момент такую мольбу, такое немыслимое унижение, что смех умолкал, подавленный какой-то ужасной жалостью.
Все подобные мысли сразу оборвались, когда этот изумительный артист приставил скрипку к подбородку и начал играть.
… С каждым новым взмахом его смычка передо мною вырастали зримые фигуры и картины; языком звучащих иероглифов Паганини рассказывал мне множество ярких происшествий, так что перед моими глазами словно развертывалась игра цветных теней, причем он сам со своей скрипкой неизменно оставался ее главным действующим лицом.
Уже при первом ударе смычка обстановка, окружавшая его, изменилась. Он со своим нотным пюпитром внезапно очутился в приветливой, светлой комнате, беспорядочно-весело уставленной вычурной мебелью в стиле помпадур: везде маленькие зеркала, позолоченные амурчики, китайский фарфор, очаровательный хаос лент, цветных гирлянд, белых перчаток, разорванных кружев, фальшивых жемчугов, раззолоченных жестяных диадем и прочей мишуры, переполняющей обычно будуар примадонны.
Внешность Паганини тоже изменилась, и притом самым выгодным для него образом: на нем оказались короткие панталоны из лилового атласа, белый, расшитый серебром жилет, камзол из светло-голубого бархата с золотыми пуговицами; старательно завитые в мелкие кудри волосы обрамляли его лицо, совсем юное, цветущее, розовое, светящееся необычайной нежностью, когда он поглядывал на хорошенькое созданьице, стоявшее рядом с ним у пюпитра, в то время как он играл на своей скрипке.
О, эти мелодии, подобные щебету соловья в предвечерних сумерках, когда аромат розы наполняет томлением его сердце, почуявшее весну! О, это тающее, сладострастно изнемогающее блаженство! Эти звуки, которые то встречались в поцелуе, то капризно убегали друг от друга и, наконец, смеясь, вновь сливались и замирали в опьяняющем объятии. Да, легко и весело порхали эти звуки; точно так мотыльки, шаловливо дразня друг друга, то разлетаются в разные стороны и прячутся за цветы, то настигают один другого и, соединяясь в беспечном счастливом упоении, взвиваются и исчезают в золотых лучах солнца.
Но паук, черный паук способен внезапно положить трагический конец радости влюбленных мотыльков. Закралось ли тяжелое предчувствие в юное сердце? Скорбный, стенающий звук, как предвестник надвигающейся беды, тихо проскользнул среди восторженных мелодий, которые излучала скрипка Паганини…
…. Когда Паганини снова заиграл, мрачная пелена встала перед моими глазами. Звуки уже не превращались в светлые образы и краски;
Странно выглядела его одежда, как бы расщепленная на два цвета: желтая – с одной стороны, красная – с другой. Ноги его закованы в тяжелые цепи. Позади виднелась фигура, в физиономии которой виделось что-то веселое, козлиное; а длинные волосатые руки, по-видимому, принадлежавшие этой фигуре, временами касались, услужливо помогая артисту, струн его скрипки. Иногда они водили рукой его, державшей смычок, и тогда блеющий смех одобрения сопровождал исходившие из скрипки звуки, все более и более страдальческие, все более кровавые
Эти звуки – не что иное, как песня падших ангелов, согрешивших с дочерьми земли, за это изгнанных из царства блаженных и с пылающими от позора лицами спускавшихся в преисподнюю – звуки, в бездонной глубине которых не теплилось ни надежды, ни утешения.
Но измученный скрипач вдруг ударил по струнам с такою силой, с таким безумным отчаянием, что цепи, сковывающие его, со звоном распались.
Действительно ли лопнула струна у скрипки? Не знаю. Я заметил лишь, что звуки приобрели иной характер, и внезапно вместе с ними как будто изменился и сам Паганини, и окружающая его обстановка. Я едва узнавал его в коричневой монашеской рясе, которая скорее скрывала, чем одевала его. С каким-то диким выражением на лице, наполовину спрятанном под капюшоном, опоясанный веревкою, босой, одинокий и гордый, стоял Паганини на нависшей над морем скале и играл на скрипке. Происходило это, как мне казалось, в сумерки; багровые блики заката ложились на широкие морские волны, которые становились все краснее и в таинственном созвучии с мелодиями скрипки шумели все торжественнее. Но чем багрянее становилось море, тем бледнее делалось небо, и когда, наконец, бурные воды превратились в ярко-пурпурную кровь, тогда небо стало призрачно-светлым, мертвенно-бледным, и угрожающе и величественно выступали на нем звезды – и звезды эти были черные-черные, как куски блестящего каменного угля.
Кругом все выло, визжало, грохотало, как будто рушилась вселенная, а монах все с большим упорством играл на своей скрипке.
Публика восторженно аплодировала.
Так вот она, эта знаменитая игра на одной струне, – заметил мой сосед, – я сам играю на скрипке и знаю, чего стоит так владеть этим инструментом.
Паганини снова спокойно приставил скрипку к подбородку, и с первым же ударом смычка вновь началось волшебное перевоплощение звуков. Но только теперь оно не оформлялось в такие резко-красочные и реально-отчетливые образы
В середине этого пространства носился светящийся шар, на котором высился гигантский, гордый, величественный человек, игравший на скрипке. Что за шар? Солнце? Не знаю. Но в чертах человека я узнал Паганини, только необыкновенно прекрасного, с улыбкой, исполненной примирения. Его фигура излучала мужественную силу; светло-голубая одежда облекала облагороженные члены; по плечам ниспадали блестящими кольцами черные волосы; и в то время, как он, уверенный, незыблемый, подобно высокому образу божества, стоял здесь со своей скрипкой, казалось, будто все мироздание повинуется его звукам.
Это был человек-планета, вокруг которого с размеренной торжественностью, в божественном ритме вращалась вселенная.
Широким кругом двигались пилигримы вокруг великого музыканта, от звуков его скрипки все ярче сияли золотые набалдашники их посохов, и слетавшие с их уст хоралы, которые я принял за пение сфер, были лишь замирающим эхом звуков его скрипки. Невыразимого, священного исступления полны были эти звуки, которые то едва слышно проносились, как таинственный шепот вод, то снова жутко и сладко нарастали, подобно призывам охотничьего рога в лунную ночь.
Это были звуки, которых никогда не может уловить ухо, о которых может лишь грезить сердце…»
«Нужно сильно чувствовать, чтобы заставить чувствовать других!» — говорил великий музыкант Никколо Паганини.
Газеты захлебывались от восторга, описывая выступления генуэзского кудесника, которые Паганини превратил в настоящее шоу. Все было им продумано буквально до мелочей: от репертуара, куда входили исключительно собственные блистательные импровизации и миниатюры, до каскада эффектных трюков с лопнувшей струной и коронного «привета с деревенской фермы» — непревзойденной имитации крика осла, петуха, курицы, пения канарейки и даже собачьего лая.
Для людей, в музыке не разбиравшихся, он устраивал настоящие представления с звукоподражанием – "жужжал", "мычал" и "разговаривал" струнами.
«Надо смотреть и ощущать мир через инструмент, хранить воспоминания в грифе, самому становиться струнами и смычком.», — говорил музыкант.
Способность его гения проникать в потаенные глубины человеческой психики, скрытые резервы сознания и инстинктов , позволило ему открыть удивительные механизмы, присущие человеку, неизвестные науке того времени. Здесь он стал поистине первооткрывателем. Перед ним распахнулись область захватывающих перспектив и возможностей гипноза , владения толпой, игрой на глубинных инстинктах и чувствах , которые он с успехом претворил в своем искусстве, при этом достигнув невидимых дотоле высот виртуозности и исполнительства.
Паганини бросает смычок на струну так, что тот подпрыгивает и с невероятной быстротой пробегает всю гамму, кажется, будто ноты сыплются множеством жемчужин.
Некоторые люди в зале теряли сознание.
Каждый номер и выход он продумывал до мельчайших деталей. Всё было отрепетировано: от репертуара, состоящего исключительно из собственных композиций, Паганини научился имитировать гитару, флейту, трубы и валторны и мог заменить собой оркестр.
Влюбленная публика прозвала его "Южным колдуном".
Эпоха Романтизма создает эту необычайного неповторимого артиста-виртуоза.
Облик «свободного художника» идеально соответствовали представлениям эпохи о силе личности над толпой!
Паганини велик прежде всего как создатель нового, романтического исполнительского стиля
Феноменальная техника Паганини, перешагнувшая через все нормы скрипичного исполнительства, отвечала новым художественным требованиям
Его огромный темперамент, подчеркнутая экспрессия, поражающее богатство эмоциональных оттенков породили новые технические приемы, небывалые темброво-красочные эффекты.
Важнейшим элементом исполнительского стиля их автора было свободное фантазирование в манере итальянских народных импровизаций. Большую часть своих эффектов Паганини заимствовал у народных исполнителей.
Он написал «Венецианский карнавал», вдохновленный волшебством Венеции и новой любовью… Хотя, возможно, на его вдохновение повлияла и встреча с Байроном, творчество которого прошло через всю жизнь Маэстро.
Во Франкфурте-на-Майне его слушает Р. Шуман и, потрясенный, записывает в дневнике: «…Однако едва лишь он легко и незаметно набросил на толпу свои магические цепи, как она сразу же заколебалась. Звенья цепи становились все чудеснее, смыкались все уже, люди теснились друг к другу все ближе, он стягивал их все крепче, пока они постепенно не слились как бы в единого слушателя…».
Во время гастролей в Лейпциге очевидцы «наблюдали» на сцене оживших мертвецов.
Особенно потрясающим был его концерт в Париже.
«Лучший зал Парижа был переполнен. Концерта ждали, в последние дни только о нём о говорили. И Паганини, создавая свой новый концерт, который он хотел отдать этому городу, знал, что он должен вложить в звуки всю силу своего гения, всю мощь своего духа. Он должен ослепить зал блеском своего виртуозного мастерства. Он должен заставить сердце мира на несколько минут замереть.
И вот сейчас изогнутый, кривой, похожий на гипсовую обезьянку, он разбрасывает по залу Парижа тысячи сверкающих звенящих колокольчиков-серебряных, золотых, бронзовых и стальных — звучит его знаменитая «Кампанелла».
Под влиянием Паганини были созданы и фортепианные этюды Шопена
Лист, услышав великого скрипача , страстно захотел играть на рояле так- же виртуозно, как Паганини на скрипке и сделал переложение для фортепиано 24 каприччио Паганини.
И Листу удалось на 100% создать новый блестящий фортепианный стиль. Лист играл на рояле так, что создавалось впечатление, будто звучит целый оркестр!
Бальзак, Шуман, Россини и Берлиоз находились под гипнотическим влиянием скрипки Паганини.
Способ человеческого мышления и самореализации принято называть гениальностью. Ну что ж, в полной мере мы можем сказать , что Паганини был гениален.
🎵🎵
Никто, кроме Паганини, не мог играть на одной струне, как на четырех, а на четырех, как на одной. У него одна и та же нота могла звучать сразу в трех октавах. Скрипка Паганини выводила трели, не отличимые от пения птиц. Иногда она, словно соревнуясь со своим хозяином в возможностях, вдруг человеческим голосом произносила какие-то слова.
🎵🎵
Его умение настраивать или перенастраивать скрипку во время игры просто фантастично!
🎵🎵
Интересным был и применяемый им особый прием проявления смычка в кантителе, когда тот двигался неравномерно, импульсивно по струне, как бы вибрировал, что позволяло извлекать удивительно льющийся, красочный, многотембровый звук.
🎵🎵
«…он исполняет в самом высоком регистре хроматическую гамму – у самой кобылки (подставки), причем так чисто, что кажется почти невероятным; он поразительно исполняет самые смелые пассажи на одной-единственной струне и в то же время шутя берет низкие ноты пиццикато на других струнах, так что создается впечатление, будто звучат одновременно несколько инструментов…»
писали газеты того времени
🎵🎵
Настраивать скрипку на полтона выше – военная хитрость Паганини, которая позволяла ему блистать звуком своего солирующего инструмента над всем оркестром, звучавшим по контрасту глухо, приглушенно. Его скрипка походила, по образному сравнению Рене де Соссин, «на сверкающую в струях дождя стрекозу.
🎵🎵
При исполнении пассажей или Паганини поднимал струну соль на треть тона или опускал на треть тона и укреплял четвертую струну сбоку от подставки, на месте струны ля, и казалось невероятным одновременное извлечение из одной и той же струны самых низких и самых высоких звуков.
🎵🎵
Его аппликатура ни в чем не походила на аппликатуру других скрипачей и других школ. Порой один палец «переступал» через другой, иногда Паганини пользовался всего одним пальцем, чтобы извлечь несколько нот. Трели он исполнял мизинцем, а большой палец его левой руки отгибался в противоположную от естественного сгиба сторону и ложился сверху на руку, когда ему требовалось исполнить некоторые особые эффекты.
Сегодня музыканты и ученые всего мира ищут секрет гениальности и феномена Паганини. Они пытаются объяснить , что якобы феномен Паганини» заключается в способности человеческого мышления сохранять и извлекать информацию, а именно, в механизмах «кодирования» запоминаемой информации.
Информация, которая поступает в наш мозг, сначала обрабатывается, сжимается, и затем размещается в определенных разделах нашей памяти.
При этом чтобы вспомнить, а значит, извлечь сохраненную информацию, необходим «код доступа», ассоциативный элемент, подобный концу нити, потянув за которую можно «развернуть» все воспоминание.
Артист живет на сцене как бы в двух измерениях. Он находится и в будущем, предчувствуя и слыша то, что должно быть осуществлено (цель исполнения), он и в настоящем (контролируя реализацию замысла: выразительность, звучание, анализируя реакцию зала).
Подобный метод требует огромной нервной и физической энергии как в подготовительный период, так и в особенности на эстраде. Исполнитель при этом «сгорает» и в прямом смысле слова - тратит намного больше своего жизненного времени по сравнению с его реальным течением.
Скрипач якобы играл внутренне как бы в замедленном темпе («психологическое время»), а реальный исполнительский процесс протекал в другом масштабе («время деятельности»). Не случайно многие критики писали, что Паганини «играет в быстром темпе так, как будто он играет медленно».
Состояние, при котором исполнитель на сцене как бы «живет в замедленном времени» в современном музыкальном мире уже перестало быть чем-то сверхъестественным, но все же!
Николло Паганини был обладателем целой коллекции роскошных скрипок ХVIII века. Очень ценными экземплярами были работы скрипичных мастеров Страдивари и Амати (эти мастера разработали современную скрипку), но самым любимым инструментом музыкантом была скрипка Гварнери. Он не расставался с ней практически никогда. Скрипка выдерживала самую сильную и быструю игру. Этот инструмент сегодня хранится в музее Генуи, родном городом Паганини.
Однажды после концерта к Паганини обратилась восторженная поклонница:
- Маэстро, я готова сделать все, что угодно, чтобы всегда быть рядом с вами!
- Для этого вам нужно стать скрипкой Страдивари, - ответил Паганини
Это были беседы о прекрасном в нашей рубрике: «Альманах».
Отметьте, пожалуйста, Ваше отношение к прочитанному.
До новых встреч.