Ни дня без строчки
Ехал я в метро. Эти поездки с некоторых пор перестали мне доставлять удовольствие. Особенно утром. Лица непроснувшиеся. Взглядом ни за одно не зацепишься. Как песок в пустыне. Много его, а по отдельности песчинку не рассмотришь. Вышел человек и пропал. Канул навеки. Весь кошмар в том, что и сам в чужих глазах ты такой же человек-невидимка. Смотрят на тебя и не видят. Господь над русским лицом редко трудится с усердием. Может потому так дорога нам душа, украшать которую мы вольны сами...
Не успел я эту мысль свою додумать. Дверь открылась, и малолетка лет двенадцати ворвалась в вагон. Молодая мать вошла за нею. Девочка метнулась между тел с рыскающим зверушечьим слепым усердием, настырно нацелившись на единственное свободное место метрах в пяти от неё. На это место готовилась сесть уже старушка, божий одуванчик, с самодельным костыльком и авоською. Девочка успела-таки поднырнуть под старушку, так, что та едва не села на неё. Старушка не обиделась даже, а только удивилась равнодушно, как умеют удивляться только обвыкшие и к обидам, и ко всякому прочему душевному томлению русские старики. Вежливый таджик уступил старушке место. Даже не взглянув на неё, торжествующим взглядом отыскала шустрая девчушка глаза матери. Всем лицом своим мать одобряла чадо своё. Выражение собачьего счастья было и на лице дочки. Чадо сделало то, чему, вероятно, обучено и выдрессировно было. Стал я было думать, что мать такая обязательно несчастливой сделает свою дочку. Она, как думал я, с необдуманной целью формирует человека, которого не за что будет любить. Эгоизм, чёрствость, каменное сердце, пустая душа никак не сделают человека привлекательным. Не моё, вроде дело, а неуютно на душе стало. Мне даже захотелось поговорить о том с неразумной матерью.
Только вдруг похолодело у меня на душе и говорить расхотелось. А что, если это вижу я то Будущее, которое уже суетится тут, мелкое пока, но имеющее уже начало инстинкта жить новыми безжалостными заветами. Хапать, попирать, рвать из рук, идти по трупам, не давать места, быть счастливым тем, что отнято у другого. Может быть, таким только и дано будет выживать отныне. И именно они станут венцом и концом земной истории? И будет у них кодекс бесчеловечности, который и станет самою нормальною нормой. И будет это гордое, свободное и совершенное человечество. Свободное от любви и жалости, от милосердия, совести и слёз. Окончательно свободное человечество. Ведь таким и теперь вольготнее выживать сплошь и рядом. Новые любимцы эволюции? Ничего я не знаю, Господи…