Во Ржеве жила одна женщина, мы познакомились с ней в начале двухтысячных, было ей уже где-то под 80, кажется больше 70. В юности из Ржева её угнали в Германию, и там она батрачила на какого-то бюргера. Рассказала она мне, что было голодно и однажды она своровала яйца у этого бургера, ручки у неё были тоненькие и в леток для кур она этой ручкой залазила и доставала одно – два яичка, тем и выжила.
Кормили впроголодь, у этого бюргера были и немецкие батраки, совсем мальчишки. И вот однажды она взяла на этот промысел одного из этих мальчишек и он, вечно голодный, худенький мальчик смотрел на неё и говорил: нельзя, это же запрещено, нельзя!
Она смотрела на него и не понимала, неужели он готов умереть от истощения и голода, но ни за что не возьмёт еды у этого бюргера, который нещадно эксплуатировал и русских и немецких подростков?
Тогда, говорила она, я и поняла в чем разность наших менталитетов.
У нас «Сам погибай, а товарища выручай», а у них генетически вбитые правила от которых отступать нельзя.
У нас доносы писали от подлости, трусости, жадности, страза в конце-концов.
У них потому, что так предписывали правила.
После войны она вернулась домой, прошла все проверки и, не поверите, работала в школе учителем немецкого.
Как, недоумевала я? Немецкого? После ВОВ, после того, что прошли в лагерях и у этого бюргера? После того, что они сотворили со Ржевом, родным вашим городом?
Язык Гёте и Шиллера не виноват в том, что на нем разговаривал Гитлер, был её ответ.
Мне так нужна её мудрость, я очень жалею, что наше знакомство было мимолётным.