– Откройте, ЧК! – привычно говорил Решетников и отступал в сторону. В распахнутую дверь врывались его коллеги в шинелях и бушлатах, а он с головы до ног в новенькой, вызывающе скрипящей коже заходил в квартиру обычно последним, выбирал для себя место, откуда бы он мог наблюдать за всеми, как своими, так и подследственными, молча садился и за все время обыска не произносил ни слова.
Как это ни странно, но именно его молчаливая фигура производила самое удручающее впечатление на растерянных и испуганных внезапным вторжением людей. Михаил сидел и, казалось, безучастно наблюдал за всем происходящим, вспоминая разглагольствования своего наставника, председателя ЧК Федора Семеновича Степного.
– Вы знаете, товарищ Решетников, отчего такой богатый город, как Челябинск, который с легкостью мог бы полностью экипировать более пяти тысяч казаков, сдался нам практически без боя? Нет!? Да все очень просто.
Белогвардейцы, зная, что город держат в основном выходцы из купцов- староверов, распускали про нас, большевиков, страшные слухи. Мол они, христопродавцы, с детей шкуры спускают, жен в общее пользование отдают, ну и прочую ерунду. А мы, прежде чем начать войсковые операции, пустили агитационные телеги, на которых совершенно бесплатно раздавались как лубочные картинки, так и наши газеты и прокламации, и что самое интересное, телегами этими управляли обычно женщины, да такие, у которых румянец в пол-лица. Представьте себе, горожане ожидали увидеть под красными знаменами зверье в человеческом обличье, а тут бабы, веселые радостные. Люди в большинстве своем доверчивые и наивные. Запомните это, Михаил Иванович. Основательно уясните. Чем откровеннее вы будете разговаривать с людьми, даже если слова ваши сплошная хрень и вранье, тем скорее и вернее собеседник вам поверит. Разговаривайте с врагом, веря в то, что вы ему говорите, и он ваш. Главное – вера и убежденность.
Первыми в списках на обыск с последующим арестом значились ювелиры, владельцы небольших чайно-развесочных фабрик, купцы всех гильдий и известные врачи, обладавшие широкой зажиточной клиентурой. Обычно их после обыска сажали на несколько дней под замок на хлеб и воду, после чего выпускали и через пару-тройку недель вновь к ним наведывались. И так несколько раз, а уж после, полностью опустошенных, вместе с семьями грузили в вагоны и увозили прочь. Их дальнейшая судьба, честно говоря, Решетникова не интересовала. Следующими под интерес ЧК попадали актеры местного театра, художники и священнослужители. Но недолго смог начальник отдела Михаил Иванович Решетников оставаться сторонним наблюдателем. Атмосфера вседозволенности и безнаказанности заражала, словно испанка, и уже довольно скоро он, наравне со своими подчиненными, переворачивал шкафы, распарывал перины и подушки, походя давал в зубы особо несговорчивым «клиентам». И Михаилу это нравилось.
Однажды, когда шерстили бывшего владельца швейной мануфактуры Лялина, Решетников в детской комнате сына промышленника заметил стоящий возле окна мольберт, в лапках которого стоял каркас с натянутым на него подготовленным, загрунтованным холстом. Михаил с любопытством подошел к мольберту и коснулся пальцами туго натянутого холста. Ему на миг показалось, что чуть слышное шуршание ногтя по упругой грунтованной ткани для него не внове, но крики из зала, где его сотрудники избивали упрямого богатырски сложенного Лялина, отвлекли Решетникова.
Он поморщился, но тем не менее приказал вбежавшему слегка кривоногому красноармейцу, потирающему окровавленный, со ссадинами от зубов промышленника кулак, прихватить мольберт, краски, заготовленные холсты и картон с собой.
– Занесешь ко мне домой, на Привокзальную, – распорядился Михаил и не оборачиваясь, направился к выходу. А в городе уже основательно и прочно расположилась весна. Заросли сирени возле католического собора с наглухо забитыми дверями изошли на неправдоподобно пахучую кипень, высокие черемухи уже собирались распустить свои гроздья, грозя обязательным похолоданием.
В свободные вечера Решетников с Сережкой ходили на берег реки Миасс, на этюды. Михаил терпеливо (и откуда все взялось?), разъяснял парнишке, как надо смешивать краски, как делать набросок, как класть мазки на грунтованный картон. Рисовал и сам. Однажды под вечер он вбил в стену гвоздь и повесил уже обрамленную в строгую черную раму довольно большую, еще пахнувшую красками и лаком картину, подошел к Александре и ласково приобняв женщину за большой, округлый живот, попросил:
– Ну-ка, Сашенька, взгляни, что получилось.
Тяжело ступая, женщина подошла к картине и с удивлением и возрастающим восторгом принялась рассматривать работу своего мужа. Кусок полуразрушенной каменной кладки, утопающей на заднем плане в зарослях крапивы и конопли, легкие мостки, уходящие разбухшими досками под прозрачную воду, а на противоположном берегу, на возвышении, небольшая беленая церквушка с покосившимся куполом-луковкой. И такой тишиной, замешанной на великой вселенской тоске, веяло от этой картины, что Александра даже попятилась слегка и шепотом спросила мужа.
– Мишенька, да неужели это ты сам нарисовал?
– Сам! – гордо проговорил Решетников, присаживаясь на стул и закуривая.
– Ты знаешь, Сашенька, я, как только это место увидел, это за бывшим Дворянским собранием, заброшенный спуск к реке, так просто влюбился, да что там влюбился, заболел, можно сказать, этим уголком города. Такое ощущение даже появлялось, что я здесь уже бывал, и не раз. Глупо, наверное. Но вот, тем не менее, так.
Он помолчал, загасил папиросу и уже самым обыденным голосом спросил ее.
– Ну ладно, мать, а ты нас с Сережкой ужином-то кормить собираешься, или как?
Александра еще раз окинула картину взглядом, отчего-то полным тоски, и поспешно начала собирать на стол.
А на следующий день Решетникова вызвал к себе председатель челябинской Чрезвычайной комиссии Федор Семенович Степной.
Михаил постучался в дверь и, услышав разрешение, вошел. Перед Степным на темно-зеленом сукне стола лежал, поблескивая смазкой и воронением, револьвер.
– Проходите, Михаил Иванович, присаживайтесь.
Простое мужицкое лицо председателя ЧК казалось непроницаемым. Решетников на внезапно отяжелевших ногах подошел к столу и сел напротив Степного. Обычно совершенно пустой стол, стоящий между ними, сегодня, с лежащим на нем пистолетом, показался для Михаила унылым и страшным, словно то пустое, безжизненное поле, на котором он в свое время очутился неведомым для себя образом.
– Скажите, товарищ Решетников, как вы относитесь к оружию, в данном случае к огнестрельному?
Михаил неопределенно хмыкнул и пожав плечами проговорил бесцветным голосом.
– Да как вам сказать, товарищ председатель Чрезвычайной Комиссии? Ровно. Как пацаненок от восторга не прыгаю, но иной раз в кармане такая штуковина и не помешала бы. А что случилось?
– Мне уже в который раз сигнализируют, что, мол, начальник отдела Михаил Иванович Решетников на задание ходит с пустой кобурой? Как это понимать, милейший? Вы что ж думаете, мы здесь в бирюльки играем? Ан нет, совсем даже наоборот. Мы защищаем революцию. Да, да, именно так. Революция должна уметь себя защищать. И время уговоров прошло. Я подозреваю, что вы просто не умеете обращаться с оружием, но это нестрашно. Это поправимо. С завтрашнего дня вы и еще несколько человек из новых сотрудников, поступаете под начало нашего военного инструктора, Паустова Сергея Сергеевича. Он из казаков, унтер-офицер, и на нашу сторону перешел совершенно сознательно. Он вас обучит стрелять, обращаться с саблей, шашкой и штыком. Думаю, недели вам хватит. И еще, возьмите ваш револьвер. Он при стрельбе несколько забирает вверх, но, мне кажется, вы быстро приноровитесь.
Полигон находился в Никольской роще, на большой округлой поляне, огражденной колючей проволокой. На время стрельб Михаил был освобожден от основной оперативной работы и проводил со своей Александрой больше времени, чем обычно. Сережка, по-мальчишески недоверчиво поглядывая на округлившийся живот матери, сблизился с Михаилом еще больше, часами просиживал с ним за графитной доской. терпеливо заучивал «азы и буки». Александра смотрела на сына, с нетерпеньем ожидающего возвращения с полигона «тятеньки», и не знала, что ей делать: радоваться или ревновать. А Решетников, отстрелявшись и возвращаясь, домой, по пути, между делом, забегал в магазин Ахунова на Азиатской улице и покупал для Сережки то большого сахарного петушка на длинной палочке, то до одури пахучие полоски вяленой дыни в шуршащей пергаментной бумаге. Не забывал он и Сашеньку.
Кто-то ему сказал, что беременным «пользительно» сладкое красное вино, и с тех пор кагор в их доме не переводился. Хотя справедливости ради, нужно сказать, что к вину Александра тяги не имела и если и выпивала иной раз маленький стаканчик, так и то, чтобы Мишенька не расстраивался.
И хотя от Уфимской улицы, упирающейся в Соборную площадь, до дома было не более четверти часа неторопливого ходу, будущий отец предпочитал проехаться на конке «Бельгийского анонимного общества», тряском и необычайно популярном в городе транспорте. Конка в Челябинске была двухэтажной, с открытым верхом, с огромным количеством рекламных щитов и революционных лозунгов. Особенно умиляла Решетникова надпись, украшающая экипаж: «Пять коп. и не тря!» Хотя тряски, особенно на стыках рельсов, было предостаточно. Ну а ко всему прочему, мандат ЧК позволял пользоваться конкой совершенно бесплатно.
Неделя пролетела незаметно, и в августе Михаил вновь вернулся в свой кабинет в доме купца Ляхова уже обученным стрелком.
8.
В церкви, по случаю буднего дня, прихожан было мало, да и те, заприметив вошедших людей в черной коже, при оружии, поспешили ретироваться.
Очень высокий, много выше Решетникова, и худой какой-то нездоровой, чахоточной худобой пожилой протоиерей подошел к чекистам.
– Негоже, братья, в святой храм с оружием приходить. Грех это.
– Да что вы, святой отец, раскудахтались, право слово? Грех, грех. Кто у вас тут главный? Пригласите его сюда побыстрее. Скажите ему, что его хочет видеть начальник отдела городской ЧК товарищ Решетников.
– Если вы, товарищ Решетников, имеете в виду настоятеля храма, то он перед вами. Если вам желательно кого-либо постарше, то они все вокруг вас. Кто вас больше интересует, Бог и его окружение или его недостойный служитель?
– Слушай ты, церковная крыса! Прекрати здесь балаган устраивать, тут тебе не шапито, да и сотрудники мои никудышные зрители. И если к вам в храм пришли работники ЧК, заметьте, сами пришли, значит, вопрос и в самом деле довольно серьезный.
Он обернулся к своим сослуживцам, сбившимся в кучку возле Царских ворот, и приказал:
– Погуляйте пока, товарищи, нам с батюшкой поговорить надобно. Кстати, отец святой, как мне к вам обращаться, я что-то от вас ни имени, ни фамилии не услышал?
– Обращаются ко мне чаще всего запросто – отец Даниил, но можно и по фамилии, тогда уж лучше так: протоиерей Даниил Яблонский. А впрочем, как вам заблагорассудится.
– Ишь ты, Яблонский, – хмыкнул Михаил пренебрежительно. – Из дворян, небось?
– Из них, из них, – легко согласился старик, оправляя цепь наперсного креста.
– Так вот, гражданин Яблонский. Учитывая, что храм ваш крупнейший из православных, и к тому же расположен в самом центре города, мы можем предположить, что его по большим церковным праздникам, да и просто по воскресениям посещает самый разнообразный люд. Это так?
Протоиерей согласно кивнул седой головой.
– Да. Храм наш посещаем, слава Богу. Не забывают о вере прихожане. Спасибо им за это.
– Вот и славно, гражданин священнослужитель. Я так и думал. Тогда мы с вами поступим следующим образом: вы через молодого человека, нашего сотрудника, который будет постоянно находиться при церкви в качестве, ну например, дьякона, алтарного или регента, раз в неделю будете сообщать нам наиболее интересные и важные факты, слухи, предположения, одним словом, все то, что можно услышать во время исповеди. Идет?
– Нет, не идет, – рассмеялся отец Даниил и сверху вниз посмотрел на чекиста. – Тайна исповеди не разглашаема, это не обсуждается. И к тому же и регент, и диакон, и алтарный в храме уже есть. И если это все, молодой человек, что вы имели мне предложить, я вынужден откланяться. Мне еще к заутрене готовиться. Священник повернулся и даже приоткрыл небольшую дверцу, ведущую в алтарь.
– Стоять, вражина! – громким шепотом приказал Решетников, расстегивая кобуру. – Я тебя еще не отпускал.
Протоиерей отец Даниил вновь рассмеялся, еще более громко и, как посчитал Михаил, дерзко.
– Да вы что, юноша, всерьез предполагали меня своей пукалкой склонить к подобному греху? Господи, до чего же вы наивны. А за подобное предложение я вам, до семинарии естественно, просто по щекам надавал бы. Мальчишка! Пугать решил! Он перекрестился и пригнулся, чтобы войти в низенькую дверцу.
– А ну, ****ь, стоять! – в бешенстве закричал Решетников и выстрелил три раза подряд в большую изогнутую от времени икону, висевшую над алтарной дверцей. На склоненную фигуру священника неправдоподобно медленно посыпались обломки расколотой иконы и штукатурка. На звуки выстрела чекисты, дожидавшиеся на улице, вбежали в храм и столпились возле своего начальника. А тот, уже не сдерживая мата, приказал, размахивая револьвером.
– И эту старую суку, протоиерея, и всех, кто сейчас в церкви, в машину. Всех в подвал. Там с ними уже по-другому поговорим.
Теперь уже рассмеялся он и, закашлявшись, сплюнул на обломок иконы, упавшей к его ногам. Георгий Победоносец, восседая на огненной лошади, воздев копье, пронзал свернувшегося спиралью чешуйчатого гада.
– Молодец, Михаил Иванович, хорошо провел арест, – похвалил его Степной, впервые обращаясь к Решетникову на ты. – То, что протоиерей не согласился нам помогать, не беда. Этого следовало ожидать. Голубая кровь, дворянин. Ну да и пес с ним. Для молодой России сейчас богатства, хранимые в храмах и монастырях, дорогого стоят. Голод приближается. А только в этой церкви одного серебра на вскидку более сорока пудов наберется. Представляете, сколько хлеба можно на эти деньги купить, сколько голодных накормить?
Он опять перешел на вы, впрочем, не акцентируя этого.
– Допросами, я думаю, займутся другие, а вам, Михаил Иванович, предстоит небольшая служебная командировочка.
– Далеко? – удивился Решетников. – Я-то, конечно, не против, но у меня, знаете ли, жена может родить в любое время. Как бы не прозевать.
– Не прозеваете, товарищ Решетников, – улыбнулся, обнажив темные, прокуренные зубы Степной. Он с удовольствием отметил, насколько быстро из молодого, интеллигентного геолога этот человек превратился в холодного, циничного, опытного чекиста, легко поставившего на одну доску скорые роды жены и служебную необходимость.
– Поездка займет едва ли больше двух недель.
Председатель ЧК приоткрыл ящик стола и бросил перед Михаилом пухлый конверт плотной темной бумаги, запечатанный темно-коричневым сургучом.
– Вот вам пакет. В нем все, что вам нужно. Фотографии, имена, адреса. Паспорт. Несколько французских фраз, написанных русскими буквами. Два дня на изучение и в субботу пожалуйте ко мне на последний инструктаж.
Степной простился с Михаилом за руку, и Решетников, все так же недоумевая, отправился домой.
Автор: vovka asd
Источник: https://litbes.com/i-snova-osenokonchanie/
Больше хороших рассказов здесь: https://litbes.com/
Делитесь мнением о прочитанном, ставьте лайки, подписывайтесь на наш канал. Ждём авторов и читателей в Беседке!
#фантастика #рассказ @litbes #литературная беседка #фэнтези #рыцари и дракон #жизнь #юмор #смешные рассказы #книги #чтение #романы #рассказы о любви #проза #читать #что почитать #книги бесплатно #бесплатные рассказы #дом #сын #дерево #главные ценности жизни #мир