ЗАГАДОЧНЫЙ МИР НА ЗАДНЕМ ДВОРЕ
«Лишь только я глаза открою — я совершенство созерцаю. В том виде, что воображал я, Бог предстает передо мною. Его везде я вижу. В звезде и в камне, в плоти и в душе и в прахе пепла».
Браунинг
«Я счастлив. Так ликует звездочет,
Когда, вглядевшись в звездные глубины,
Он вдруг светило новое найдет.
Так счастлив Кортес был, чей взор орлиный
Однажды различил над гладью вод
Безмолвных Андов снежные вершины».
Китс
Я не уверен, что был так же близок с моей милой женой, как был близок в течение сорока лет со Святым Павлом. Он жил, путешествовал, спал и разговаривал со мной гораздо более постоянно и тесно, чем он жил и путешествовал со своим другом Варнавой и его молодыми помощниками Силой, Титом, Епафродитом и Тимофеем. При этом из нас двоих спал только я. Я никогда не заставал его спящим. В любой час дня и ночи он ждал меня бодрствующим и готовым.
Один текст в Первом послании Иоанна и другой в его Евангелии оказались открытой дверью в мою душу, ведущей в святая святых, в опыт очищения, в духовное видение и внутреннее откровение Христа. Но я думаю, что именно Павел был моим величайшим учителем, моим ментором, моим самым близким духовным наставником. Лишь одного я не нашел в нем — любви к природе. Некоторые из его биографов считают, что у него не было такой любви. Он путешествовал по морю и по суше, среди великих горных перевалов в Киликии, через горы Македонии и над балканскими холмами, по голубому Средиземному морю и среди прекрасных островов Греции. Но ни разу ни в одном из своих посланий он не упоминает о чудесах природы, о великолепии неба или моря, о славе и величии гор, о красоте цветов или о полете птиц, за исключением сравнения воскресшего тела с посеянным зерном, и отличия славы одной звезды от другой. «Иная слава солнца, иная слава луны, иная слава звезд; и звезда от звезды разница славе». Тот факт, что есть такая слава, он признает, но ничто не указывает на то, что он был восхищен этой славой. Тем не менее, мы не имеем права говорить, что этого не было. Он писал послания к своим новообращенным и церквям на бесконечно важные этические и духовные темы, и у него не было повода восторженно описывать и комментировать чудеса и красоту природы. Но за сорок лет близкого общения с ним он ни разу не вдохновил меня на поиски ослепительного великолепия уходящих дней и времен года или блеска и красоты звездных ночей.
Совсем иное, когда я обращаюсь к Иову, к Псалмам Давида, Притчам и песням Соломона, к сладостным речам и притчам Иисуса. Там мы видим воробьев, питающихся с руки Небесного Отца, воронов и молодых львов и всех гадов, взирающих на Него в поисках насущной пищи, лису, убегающую от врагов в свою нору, птенцов среди скал, диких козлов среди горных утесов, гнездящихся птиц, хлопотливого муравья, роящихся пчел, ржание боевого коня, фонтанирующего кита, свадебные лилии, розу Сарона, зеленые и улыбающиеся луга, тихие воды, лед, снег и изморозь, яркий огонь, бурный ветер и вздымающееся море, опускающееся утреннее небо, грозящее дождем и бурей, красное вечернее зарево, предвещающее ясную и теплую погоду. «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь. День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание». Безбрежные глубины небес суть скиния солнца, «которое выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще», и беговая дорожка охватывает весь круг Неба, и все творение огромным многоголосым хором славит Бога. Так поет Давид.
Но идеи, красоту, чудеса и мистицизм природы, к которым Павел никогда не обращал меня, но на которые указывали мне Иисус, Иов, Давид и Соломон, теперь я в значительной мере нахожу у себя на заднем дворе.
В начале января, возвращаясь поздно вечером после собраний и лекций для кадетов по глубокой, темной, переполненной людьми подземной железной дороге Нью-Йорка, мчащейся под великим городом и погружающейся под широкую и властную реку Гудзон, я продрог и проснулся посреди ночи, чтобы обнаружить, что моя голова и горло воспалились после сильного насморка. Два с половиной дня я провел в постели под присмотром доктора, а потом встал и отправился в Чикаго, где меня ждал четырехдневный евангелизационный марш-бросок. Меня приветствовали командующий территорией, весь его персонал в штабе, все офицеры всех отделов в большом городе и дивизии, а также множество кадетов и солдат, и в течение четырех дней я без остатка отдавался собраниям. Однажды, впервые на моей памяти, я боялся, что мои легкие подведут меня, когда я задыхался, разговаривая с кадетами. Ох уж эти встречи! Это были времена рая на земле. На последнем занятии с кадетами, которое продолжалось с трех до семи часов вечера, все место как будто озарилось отблеском славы на их юных лицах.
Наконец, усталый и счастливый, я поздно ночью сел на поезд до Техаса. Температура на улице нулевая, снега по колено, а в машине не жарко. Я сидел и дрожал в своем свитере, зимнем пальто и широкой накидке и, наконец, уснул в одежде, все еще дрожа. Когда мы добрались до Техаса, у меня болели все кости. Три недели я боролся, а потом меня поглотил грипп, и следующие три недели я лежал в постели, а потом несколько недель среди сосновых лесов пытался восстановить свои силы.
Вскоре я вернулся домой, но не мог пройти и квартала, не задыхаясь. Мой врач осмотрел меня, потом сел, молча и сурово посмотрел на меня и отчитал: «Вы подошли к краю пропасти. Остановитесь сейчас, иначе вы остановитесь из-за аварии, после которой вам будет трудно, если не невозможно, оправиться. Если вы хотите мой совет, то я настаиваю на шести месяцах отдыха». Он и раньше предупреждал меня, но я не всегда слушал его, смеялся над ним и шел своим путем, но почему-то я чувствовал, что на этот раз он прав, и не прислушаться к нему будет рисковано.
Я известил своего командира, и она любезно предоставила мне все время, необходимое для отдыха и восстановления сил. Генерал узнал об этом и написал мне: «После стольких лет труда вам, несомненно, нужна пауза». Далее он посоветовал мне отправиться в пустынное место, подальше от ревущего города и сокрушительной толпы, и отдаться тому, что характерно для дикой природы, для полной перемены, и предложил Скалистые горы.
Какая это была бы радость, если бы миссис Бренгл могла быть со мной. Но ходить по горам одному, среди чужих людей, нездоровому, слабому и вялому, совсем непригодному для ходьбы и неспособному карабкаться вверх — это было совсем другое.
Дальнейшее исчерпывающее медицинское обследование выявило истощенное состояние моей крови, не пагубное, но достаточно серьезное, чтобы врачи сказали, что я должен находиться на солнце и открытом воздухе, питаться, в основном, зелеными овощами и отдыхать.
В течение почти тридцати лет, днем и ночью, летом и зимой, в течение долгих часов я трудился ради спасения душ, пел, молился и проповедовал в переполненных, плохо проветриваемых залах со спертым воздухом, обращаясь к заблудшим и имея дело с кающимися в такой атмосфере отравленного воздуха и недостатка кислорода, что каждая пора моего тела, каждая клетка легкого и каждый эритроцит взывали о свежем воздухе, и теперь я обратился к своему заднему двору, чтобы получить то, что мне нужно. Он ждал меня десять лет. Я не видел в нем красоты, которую желал. Но он не держал на меня зла, был рад меня видеть наконец и никогда не намекал об отсутствии признательности с моей стороны и моем прошлом пренебрежении.
Кусты желтого и голубого ириса в одном углу, в другом — цветущий куст, который не цвел уже восемь лет и мог быть выброшен как бесполезный мусор, куст вьющейся розы, готовящийся вырваться наружу, как вспышка розового пламени, и яблоня Холла, которая, как я полагаю, ботаники считают родственницей розы, занимают центр двора, а несколько квадратных ярдов зеленой травы раскинулись вокруг ириса, куста и дерева.
Сразу за границей моего заднего двора с одной стороны растет большой дуб, а с другой стороны клен, и они отбрасывают прохладные тени на траву, когда солнце стоит в зените. Неподалеку растут еще несколько дубов. Один принадлежит малиновке и нескольким английским воробьям. Другая принадлежит двум молодым серым белкам, которые связали себя узами брака и только вчера построили гнездо для своей будущей семьи в развилке дерева из листьев и веток, которые они срезали острыми зубами с кончиков дальних ветвей.
Вчера одна из белок украдкой забралась на дерево, которое принадлежит малиновке и воробьям. Она внимательно наблюдала и быстро карабкалась. Там было несколько гнезд, которые она надеялась найти беззащитными. Но зоркие воробьиные глаза заметили ее, тут же был послан далеко идущий сигнал SOS, и со всех сторон прилетели воробьи, а затем и малиновка. Идеальный пример сплоченной работы. А потом я услышал свирепые, пронзительные боевые кличи и стал свидетелем воздушного сражения, столь же захватывающего в своем роде, как любое сражение над фортами, лесами и полями Франции. Я смеялся над озорной хитростью и отвагой маленькой разбойницы, но, признаюсь, все мои симпатии были на стороне союзных войск. Они шипели и кричали, бросались на нее с острыми клювами и когтями; они налетели сверху и со всех сторон, быстро и уверенно, пока белка позорно не ретировалась и бежала, покуда были целы ее уши и глаза. Маленькая пушистая негодница! Это был героический эпос дикой природы.
Деревья предстают во всей своей славе. Они не так велики, как их предки, но я думаю о них как о наследниках всех веков, и когда я смотрю на их широкие стволы и темно-зеленую листву, они напоминают мне мрачный, торжественный, шепчущий, первобытный лес, который когда-то покрывал этот континент своим сиянием, подобным большому зеленому океану. Именно здесь красный индеец, медведь, олень, крадущаяся пантера бродили всего два моих возраста назад.
Мимо моего заднего двора куда-то торопятся стремительные автомобили и громкие, грохочущие грузовики, и я слышу невдалеке гремящие поезда и заводские гудки, но здесь, в этом маленьком закутке, частично в реальности, частично в своем воображении, я живу дикой жизнью. Океан свежего воздуха глубиной в пятьдесят миль омывает меня своими волнами, которые бьются о все берега и острова морей, гор и равнин всех континентов; и солнечные лучи длиной в девяносто миллионов миль безошибочно находят меня своими живительными лучами.
Я хотел бы рассказать вам о муравьях, и о больших свирепых слепнях, и о маленьких цветочках среди травы, таких крошечных и таких робких, что я их едва разглядел на своем заднем дворе. Трава для маленьких существ, живущих среди ее зарослей и спутанных растений — это лес, столь же обширный и таинственный, как великие леса, исчезнувшие перед лицом безжалостных набегов и походов человека. Они живут и охотятся на свою добычу, любят, и рождают своих детенышей, и бегут от своих врагов, и живут своей короткой жизнью среди зеленых проходов и теней травы, и ничего не знают о большем мире, который высится над ними, с его раздорами и любовью, и трудом, и стремлением, и грехом, и стыдом, и искуплением.
Астрономы говорят нам, что, насколько они могут судить, существует много звездных вселенных. Небеса небес полны ими. Но если это так, если есть много вселенных бесконечно великих в бескрайних космических безднах, то я уверен, что есть много вселенных бесконечно малых на моем заднем дворе, таких же дорогих Богу, как те, что состоят из пылающих звезд; и если здоровье и силу можно найти в глуши равнины или леса, на горе или на море, я верю, что их можно найти и среди изобилующих чудес, мистических вселенных и в океане воздуха и солнца на своем заднем дворе.
О, Господь, я поклоняюсь среди чудес Твоего творения и благодарю Тебя за умиротворение мудрости и богатое наследие моего маленького заднего двора. Аминь.
