Александр Викторович Волошенко — томич, выпускник ТЭФ ТПИ 1966 года. Получил степень кандидата технических наук, работал в ТПУ доцентом, заведующим топливно-энергетическим сектором.
Находясь на пенсии, продолжил заниматься сбором сведений о своей семье. В 2015 году, во время посещения музея, Александр Викторович рассказал сотрудникам музея историю своих раскулаченных и сгинувших в 30-е годы дедов: о судьбе деда по материнской линии Мацкевиче Федоре Ивановиче, и об истории семьи предков по отцовской линии, потомков кубанских казаков Волошенко.
В 2022 году в издательстве Томского политехнического университета вышла его книга «Из лабиринтов памяти. Хроника жизни двух сибирских семейств». В книге представлено краткое описание жизни шести поколений двух сибирских семейств, воспроизведенное в виде документов, воспоминаний автора, рассказов родственников, фотографий.
В сегодняшней статье постараемся рассказать о судьбах этих людей, на основе устных и письменных рассказов Александра Викторовича Волошенко и воспоминаний его матери — Надежды Федоровны Волошенко (Мацкевич).
Мацкевич Федор Иванович
(1899–1945)
Мой прадед Иван Прокопьевич Мацкевич родился в Белоруссии, в Витебской губернии. Там и женился на прабабушке Марине. Детей у них было пятеро: три сына — старший Сергей, Фёдор, Степан, и две дочери. Федор, мой дед, родился в 1899 году, в поселке Зеленуха Дриссенской волости Витебской губернии.
Говорили, что сам Иван Прокопьевич был сиротой и жил у чужих. В Белоруссии земли были у панов, а бедным не за что было зацепиться. Была голодная жизнь, и они поехали на лошадях в Сибирь до Кривошеинского района, тогда это называлось — Николаевская волость. Доехали до деревни Каличкино. Этой деревни уже нет на карте Томской области. Переселялись тремя семьями, с родственниками. В момент переселения Федору было 3–4 года.
Приехали, прадед срубил небольшую избу. Позже дети подросли, построили дом побольше. Жили в одном доме тремя семьями. Здесь Федор женился, обзавелся крепким хозяйством. В семье росли три дочери. Надежда была старшей. Все делали своими руками.
Сохранились воспоминания моей мамы Надежды, старшей дочери Федора Ивановича. Они есть в книге воспоминаний (ред: здесь воспоминания публикуются с сокращениями, добавлены небольшие редакторские правки).
— Когда приехали, срубили небольшую избу, а в каком году построили двухэтажный дом, не знаю. Комната большая, кухня поменьше. В комнате размещались все три семьи. Наша семья — папа, мама и нас три девчонки, семья дяди Стёпы — три человека и дедушка с бабушкой. От порога вправо — койка деда с бабушкой. Прямо в углу стол большой, когда были гости. за него садились. Влево от двери из кухни в углу располагались дядя Степан, тётя Анна и сын Стёпа. Посередине стены стояли наши нары, огороженные со всех сторон, чтобы мы не падали на пол. Спали на них я, Тося и Маруся. Одеяло холщёвое на льняных отрепьях, матрас тоже холщёвый набит соломой. Матрас стирают, набивают новой соломой, и спим, пока солома не переломается.
Стояла для обогрева железная печка. В кухне стоял большой семейный стол. Пищу наливали в 2–3 деревянные чашки, сверху покрашенные. Ели также деревянными ложками. Дети ели, стоя возле табуретки. Детям надевали толстые холщёвые фартуки, если можно их так назвать. Пищу все ели одинаковую стар и млад. Наверху была комната бабушкиной внучки и много цветов. Перед раскулачиванием купили 12 стульев, и они стояли наверху. Ни штор, ни задергушек на окнах не было.
Земли на всех было 12 десятин. Коров было дойных 5 штук, а лошадей 4, сколько было овец и свиней не знаю. В общем, ели и одевались со своего хозяйства. Это всё было у нас перед раскулачиванием на 3 семьи. Скот поили привозной водой, которую возили из колодца в бочке. Воду почему-то возили мама и тётя Нюра. Речка Шегарка была далеко от деревни, а колодец недалеко, в логу.
Работали много. Работников наёмных не было. По маминым рассказам они зимой спали по 3–4 часа, потому что много работали со льном, получая из него полотно. Пряли только ночами. Летом все уезжали на поля, с нами оставалась бабушка. Бабушка уходила в огород, на её руках был уход за огородом. Я была за няньку: Тося — 5 лет, Маруся — 3 года, Стёпа — 3 года, а я и сама ещё была мала. Если нас раскулачивали в 1929 году, а я с 1922 года, и я — нянька.
Я уже умела из печи вытаскивать хлеб. Бабушка научила, как узнать готов ли хлеб. Вынимаю и на лавку рядком складываю. Когда бабушка приносила с огорода брюкву, я до сих пор люблю этот запах. Конфет и сахара у нас не было, только в праздник давали по маленькому кусочку с чаем. В такие дни варили кофе с молоком. Кофе делали из ячменя. Его как-то поджаривали, толкли, а потом варили, цедили и пили, казалось всё вкусным. Я не научилась делать такой кофе. Чай пили после бани и в праздники.
Мужчины были мастеровые. Отец был хорошим кузнецом, дядя Стёпа и дедушка сапожниками. Сами и шкуры выделывали. Какие деньги зарабатывали, отдавали деду. В Томске покупали литьё для машин. Бала у нас конная молотилка, крупорушка, с помощью которой делали пшено, льномялка, сортировка, жнейка, сенокосилка, конные грабли и плуги. А перед раскулачиванием купили зерносушилку, которая стояла в Кривошеино без дела, и никто не мог или не хотел её отремонтировать. Привезли в Каличкино и отец её оживил.
Зимой отец работал на мельнице. Мельница была коллективная, для всей деревни. Вот думали, облегчат труд, будут покупать одежду и посуду. Все мужчины играли на музыкальных инструментах отец на гармошке, дед на скрипке, а дядя Стёпа на бубне. Бубен отец сделал. Но не пришлось играть и жить по человечески.
Весной 1929 года нас раскулачили. Зимой 1929 года нас выгнали из дома. К этому времени у нас уже всё отобрали животных, машины, хлеб, стулья как будто у нас ничего и не было. Отец в это время был на вывозке леса в Красном Яру. Дядя Степан, тётя Нюра, Стёпа и бабушка заняли старую хату. Дедушка был уже в тюрьме.
Нас взял к себе мамин крёстный, имени его не помню. Дедушка, крёстный, по вечерам рассказывал нам сказки. Его койка стояла за железной печкой. Он нас любил, поэтому мы залезали к нему на койку, прижимались и слушали. Особенно трогательно рассказывал про кота, петуха и лису и мы готовы были плакать вместе с петухом и котом. Жили зиму и лето, потом кто-то дал маленькую избушку, и мы в ней жили. Была у нас на всех корова и лошадь – это всё что нам оставили. Дедушку из тюрьмы выпустили больного. Не знаю, сколько он прожил, и вскоре умер.
Дядя Сергей был коммунистом, и он был в коммуне. С нами, понятное дело, дядя Сергей не общался. Когда у нас всё забрали, нас выгнали, дом тут же зимой разобрали и увезли в коммуну. Я не знаю, но думаю, что всё наше имущество ушло в коммуну хлеб, скот, машины. Коммуна располагалась между Каличкино и Монастыркой. В Монастырке много людей раскулачили, а в Каличкино — нас и Каргапольцевых. Имущество всех раскулаченных ушло коммунарам.
Но что-то недолго просуществовала коммуна, сожрали кулацкое, а самим работать было лень. Наш дом стоит сейчас в Михайловке, но только одноэтажный.
Раскулачили, а за что? Ведь мы такие маленькие уже трудились, мыли полы, летом двор подметали, пряли по заданию паклю для мешков. Я умела уже вязать из холщёвых ниток чулки, доила корову, на покосе маленькими граблями подгребала сено, собирала костянику и смородину. Однажды меня брали собирать клюкву, только там болото было чистое-чистое, не как в Сибири. Это всё было до 1929 года.
...Пришла весна 1931 года. Май. Всех раскулаченных было решено сослать ещё дальше в Сибирь. Монастырские ехали с утра, а мы вечером. Собралась, наверное, вся наша деревня провожать нас. Мы поехали на своей лошади. Я сначала радовалась, что поедем на пароходе, а куда — до моего ума ещё не доходило. Но когда увидела, что все люди плачут почему-то, и я тоже стала сильно плакать и пока ехали до деревни Сайнаково я всё время плакала.
Из Сайнаково тоже повезли таких же кулаков как мы и так собирали с каждой деревни пока ехали до Кривошеино. В Кривошеино разгрузились под высокий яр, на берегу Оби. Сверху на горе караулили нас милиционеры (НКВДэшники), как бы кто не убежал. Так жили более недели. Ждали пароход буксир с баржами, на которых везли кулаков из Кемеровской и Новосибирской областей.
До Каргаска мы ехали в трюме. В Каргаске пересадили на паузки и повезли нас вверх по Васюгану. Кривошеинских и ещё какие-то районы высадили на устье реки Чижапки, прямо в дремучий лес. Вот тут-то лес и ожил, шёл стон по всей тайге, плакали женщины, плакали дети. Мужчины стали делать балаганы для защиты от дождя и ветра. Отец сделал балаган, поставили холщёвый полог, чтобы комары не съели. В балаганах мы и другие люди прожили до осени. Женщин гоняли на корчёвку, мужчины строили комендатуру и школу, в которой я училась в первом классе. Я не помню, были или не были у нас учебники и тетради.
Вечерами мужчины строили себе деревянные бараки для жилья. У нас барак был в ложбине. В бараке жили нас 5 человек (ред: видимо, семей), дядя Степан 3 человека (бабушка осталась не высланной у дяди Сергея), Каргапольцевы – 5 человек, Сайнаковы – 4 человека и ещё дед с сыном и дочерью взрослыми. Посредине барака сложили печь, кирпич делали сими. Давали муки, не знаю, сколько килограмм на детей меньше на взрослых больше. Хлеб мало ели всё болтушку.
Нам очень помог дядя Илья (погиб на фронте). Все родственники с маминой стороны собрали, кто что мог, а дядя Илья (царство ему небесное) на лошади привёз всё к нам. От Михайловки до Усть-Чижапки примерно 750 километров. Он хотел нас, детей, увезти на иждивение. Уже и документ дали на наш переезд, но Каргапольцев взял и настучал, кому следует, что детей отправят и сами, потом сбегут. Но, как мама рассказывала, что таких мыслей у них не было. Когда поспела черёмуха мы в выходной ходили за ней, я, мама и папа. Тогда мама пекла пироги с черёмухой, а печь была сбита из глины на улице. Ходили с мамой за грибами, но далеко не отходили, и грибов было мало. Я первый раз увидела маленького лосёнка.
Осенью привезли паузок картошки, и я тоже на выгрузке набирала её в вёдра. Вечером клала несколько картошек себе в карман, а в кармане была сделана дырка и картошка падала вниз за подкладку. У меня комендант не отбирал, а женщин заставлял высыпать. Они плакали и высыпали. Эта картошка осталась зимовать под открытым небом, а зимой её мороженую и гнилую давали людям. Когда варили такая вонь была в бараке, но и ей были рады. Только мало давали. Умирали в основном дети и старики. Ели всё, что можно было есть. Стали мы ни то люди, ни то животные. Вот так наша власть «заботилась» об угнетённых ею же людях. Делали всё, чтобы люди как можно скорее умерли.
В Усть-Чижапке прожили мы до марта 1932 года. А потом была какая-то вербовка в рыбаки, и вот семей двадцать привезли в деревню Киндал, которая стоит почти на реке Обь. Отец всё время работал кузнецом, ковал гвозди для изготовления лодок и неводников (это очень большая лодка). Люди жили по квартирам, а в полутора километре от старого Киндала строили себе избы, правда, маленькие. Так образовалась у нас артель с названием «12 декабря». Председателем в артели был Адушкин Иван Михайлович, которого во время войны посадили в тюрьму неизвестно за что. В тюрьме он и умер.
Тех, кого увезли дальше по реке Чижапка, это были люди степные, высадили в болото на высокую гору. Там смертность была выше. Там очень и очень люди жили плохо. Земля — песок, лугов нет, а, значит, скот держать трудно. Поэтому они имели одну корову на 2–3 семьи. Но люди всё равно старались, делали всё возможное и невозможное. Почему-то в 37-м году оттуда забрали много народа как врагов народа, а что они там могли сделать плохого...
По рассказам людей предавали свои, за каждое неосторожное слово забирали как врага народа. Из нашей артели никого не взяли как врагов...
Когда приехали в Киндал, дед Фёдор и Киселёвы построили свои дома не в новом Киндале, а на отшибе, в Куропашке. Это за новым Киндалом, метров 300 – 500, за лесом. Своеобразный хутор. Дома стояли на берегу речки Киндал. Обзавелись хозяйством...
Деда забрали уже во время войны. Рассказывали, что поздно вечером к нему в дом завалились какие-то мужики, при оружии: «Иди, дорогу показывай!». Пошёл... А за ними уже охотилось НКВД и двигалось по пятам. Эти мужики оказались дезертирами, ну и деда с ними замели, и он умер в тюрьме в 1945 году, где-то тут, в Томске...
В.А. Ханевич:
«Во 2-ом томе книги «Боль людская» указано, что Федор Иванович был арестован 11 июля 1943 года, «проживая в тайге и скрываясь от властей, на территории Каргасокского района». Этапирован в тюрьму города Колпашево. 1 сентября 1944 года судим по обвинению в контрреволюционной пропаганде и приговорен к 10 годам заключения с последующим поражением в правах ещё на 5 лет. Из мест заключения не вышел, согласно официального ответа — умер в 1945 году. Реабилитирован в 1992 году».
Волошенко Яков Романович
(1889–1930)
В селе Иверка Ижморского района, Кемеровской области родился и вырос мой отец — Волошенко Виктор Яковлевич, откуда, вместе с мамой, сёстрами и братом был сослан на реку Васюган в деревню Ново-Югино, Каргасокского района, Томской области. Его отца, как кулака, забрали сразу же в тюрьму и больше его никто никогда не видел. Его, как и многих других так называемых «кулаков», где-то расстреляли.
Предки Волошенко происходили из Кубанских казаков. При реформе Столыпина родители Якова переселились из Полтавской губернии в Западную Сибирь, в село Иверка. Название свое село Иверка получило по названию золотого прииска «Иверский», который был расположен в тайге на небольшом ручье левого притока реки Золотой Китат, против бывшей деревни Романовки. Деревня была довольно большая.
Здесь и обосновался род Якова Волошенко. Отделившись от своих родителей, он был устроен на службу работником лесной стражи Алчедатскаго Лесничества, прослужил в этой должности 9 лет. На военную службу не призывался по причине инвалидности. В дальнейшем приобрёл ветхую водяную мукомольную мельницу, отремонтирол ее и запустил. В 1927 злоумышленники мельницу сожгли. Яков Романович построил новую мельницу, обслуживал ее сам, без использования наемных работников. Да к тому занимался сельским хозяйством: имел 2 десятины посева, лошадь и корову. В семье было 8 едоков.
Основной этап сплошной коллективизации пришёлся на 1929 – 1930 годы. В этот период вступила в силу ещё и продразвёрстка. У крестьянина отбирали весь хлеб и продукты для города, не считаясь с потребностью его семьи. В то же время всех, кто отказывался вступать в колхоз, отдать скот, зерно, сельхозмашины, короче всё, что было нажито годами их трудом в общественное хозяйство, объявили кулаками и подвергли раскулачиванию.
В 1930 году Яков Романович Волошенко с семейством был лишён избирательных прав и раскулачен.
При раскулачивании тогда из одежды было разрешено лишь то, что надето на теле. Что-то из посуды, топор и пилу, и ещё кое-что из скарба. Всё погружено было на одну телегу вместе с малолетними детьми. Дед Яков прихватил ещё шубейку, прикрыв ею детей, в надежде, что шубейку оставят. Но руководитель группы по раскулачиванию, председатель сельского совета деревенский гармонист и весельчак сорвал эту шубейку с ребятишек и бросил в общую кучу конфискованной одежды.
Это переполнило чашу терпения деда Якова и брата Александра, и они натыкали этого председателя мордой в стоящую неподалеку отобранную бочку с салом...
4 февраля 1930 года Яков Романович Волошенко был арестован и отправлен в Томский окружной изолятор. Решением особой тройки ОГПУ по ЗСК от 19 марта 1930 года он был приговорен к расстрелу...
Его жена, Волошенко Лукерья Александровна, 42 лет, осталась с детьми. О судьбе мужа она ничего знала.
В ноябре 1930 года она писала прошение на имя Михаила Калинина с просьбой о восстановлении семьи в избирательных правах и возврате конфискованного имущества.
«В Президиум Всероссийскаго Центральнаго Исполнительнаго Комитета
Сибкрая Быв. Томскаго округа, Ижморскаго района, Иверскаго с/совета Волошенко Лукерьи Александровны
Покорнейшее прошение
Мой муж Волошенко Яков Романович, сын трудового крестьянина, отделившись от семейства своих родителей, и за неимением средств к существованию в жизни поступил на должность лесной стражи Алчедатскаго Лесничества, на которой состоял 9 лет, где потерял трудоспособность, откуда уволился и приобрёл ветхую водяную мукомольную мельницу своими личными трудами привёл таковую в надлежащий вид в 27 г. Злоумышленники сожгли таковую, несмотря на такое бедственное положение он снова построил таковую, предварительно убив средства и имущество. Мельница обслуживалась своим личным трудом, наёмных работников не было, эксплуатацией не занимался. Да к тому же он вёл трудовое с/х имея посева 2 дес., 1 лошадь, 1 корову в семье 8 едоков.
В 1930 году он с семейством лишён избирательных прав – 4 февраля он был арестован и отправлен в Томский окружной изолятор, откуда в марте отправлен неизвестно куда. В данное время у нас конфискована водяная мукомольная мельница без механического двигателя, деревянный пятистенный дом с надворными постройками, рига, лошадь, корова, тёлка, 3 овцы, 2 свиньи. Семейство моё состоит из малолетних детей 15, 13, 11, 4 лет остались без всяких средств к существованию жизни.
Вследствие таких обстоятельств я решила обратиться к Вам как к Высшему органу нашей Республики стоящего на пути справедливости. Перед Вами слёзно ходатайствую, войдите в положение мужа моего Волошенко Якова нашей большой семьи — ведь муж мой Яков Волошенко войдя в совершеннолетний возраст жил в бедной крестьянской семье, 9 лет служил на государственной службе. Если он приобрёл ветхую механическую мельницу предприятие без механического двигателя. Но он обслуживал сам ея, личным трудом, но не эксплуатировал личным трудом — следовательно, таковое предприятие не подходит под категорию лишенцев — также одновременно вёл трудовое с/х, которое как видно из прилагаемого № 198 Окладного листа не кулацкого типа, а бедняцкое (см. ниже). Также видно из удостоверения № 1674 Златогорскаго РИКа, что мельница не сдавалась в пользование другому лицу с целью извлечения прибыли (см. ниже). Из удостоверения № 32533 Маршнокскаго Уезнаго Войскавого Начальника, что он как инвалид от воинской службы освобождён (см. ниже). Из прилагаемых отзывов граждан окружных жителей видно (см. ниже), что муж мой Яков Волошенко не в чём предосудительном замечен не был, агитацией против Советской Власти не вёл.
На основании вышеизложенного ходатайствую перед Вами удовлетворить моё ходатайство, т.е. восстановить мужа моего Якова Волошенкова в избирательных правах и возвратить конфискованное имущество. Почтительнейше прошу и надеюсь на Вас обратить внимание на прилагаемые документы. Также принять меры о судьбе его от которого я не имею сведений. О распоряжении Вашем не откажите уведомить меня.
1930 год, ноябрь месяц, 12 дня.
К сему прошению Лукерья Волошенко».
Прошение Лукерьи Александровны удовлетворено не было. В 1931 году она с детьми: Антонина — 14 лет, Виктор — 13 лет, Лидия — 11 лет, и Леонид — 7 лет, были приговорены к спецпоселению в Нарым. Под раскулачивание не попали две старшие дочки Якова Романовича — Елизавета и Александра. Они были в 31-м году уже взрослыми, вышли замуж, жили отдельными семьями и под другими фамилиями.
Вместе с семьей Якова Романовича была сослана и семья его младшего брата — Александра Романовича Волошенко, жившего со своим семейством на хуторе, слывшего хорошим сапожником. Александр имел пимокатную мастерскую и учил людей катать пимы. Он также был приговорен особой тройкой ПП ОГПУ от 19 марта 1930 года по ст. 58-10-11 УК РСФСР к расстрелу.
Состав сосланной семьи Александра Романовича: жена — Лидия Ивановна 36 лет, и пятеро несовершеннолетних детей. Старшему из них, Николаю было 12 лет, самой младшей дочке Зине — 4 года. Еще были Елизавета — 9 лет, Екатерина — 8 лет, Аркадий — 6 лет. С ними вместе проживали еще мать Ульяна Дмитриевна, 72 лет, и тёща Анна Ивановна, 85 лет. При раскулачивании конфисковали дом, конюшню, ригу, сарай, баню и пимокатную мастерскую с доходом в 125 рублей. Кроме того, в коммуну «Красный пахарь» было передано 11 голов скота, в том числе 2 лошади и 5,25 десятин пахотных земель. Общая сумма доходности составляла 365 рублей в год по налоговым данным. В пимокатной мастерской имелся наёмный рабочий, за что семья была лишена избирательных прав, а хозяйство объявлено кулацким.
Семьи на телегах довезли до реки, посадили в трюмы барж и повезли по рекам Томь, Обь на реку Васюган, что в Томской области. Семью Якова высадили в деревне Ново-Югино, а семью Александра — выше по Васюгану в деревне Белой Яр.
Третий брат, Никифор Романович Волошенко, работал бухгалтером в леспромхозе на Чёрном озере. В 1937 был расстрелян. Два его сына воевали на фронте в годы великой отечественной войны.
Четвёртый брат, Иван Романович Волошенко, был записан в подкулачники, арестован и приговорен к 5 годам заключения, находился в Мариинской тюрьме. Вернулся в 1935 году домой — худой и измождённый. Но в 1937 вновь был арестован, обвинен в бандитизме и расстрелян.
Яков Романович Волошенко был реабилитирован посмертно, в декабре 1992 года.
— Кто определял, кого нужно раскулачивать? Для этого создавались комитеты при местных органах власти. В такие комитеты привлекали крестьян-бедняков и батраков, лодырей не имеющих за душой ни копейки и местных забулдыг и пьяниц полагая, что именно они, как местные жители, знают всех хорошо и смогут помочь власти объективно и законно провести кампанию по раскулачиванию. Создавались и вооружались «Комитеты бедноты» — комбеды и «Батрацкие комитеты» для участия в действиях по раскулачиванию.
Эти комитеты наломали таких дров, что этот грех и жестокость того времени невозможно замолить никакими молитвами. Это было ошибкой или целенаправленной политикой мне судить сейчас трудно. Да и до сей поры не все документы по раскулачиванию и репрессиям рассекречены, хотя расстрелянные мои деды реабилитированы.
Выполнить без произвола «Постановление по раскулачиванию» не получилось. Этому мешали не только очень низкий уровень общей и правовой грамотности населения, но и накопившиеся социальные обиды, чувства зависти и мстительности. Во многих случаях допускались случаи вопиющей несправедливости и жестокого обращения с людьми, а также произвол решений толпы. Отсюда и искалеченные судьбы, и многочисленные убийства, расстрелы и смерти среди раскулаченных.
Так вот всё запросто, мужиков в тюрьму, а семью жён с детьми в ссылку в глухие сибирские леса. Неважно выживут они там или не выживут, руководителям государства было наплевать. Тем более местным начальничкам, дорвавшимся до власти. Они издевались над раскулаченными с невероятной жестокостью. Это был геноцид против собственного народа, против крестьян, которые кормили Россию. Вот и мой дед Волошенко Яков Романович со своим семейством, да и его братья с семьями, тоже попали в эту мясорубку....
В своем интервью в музее Александр Викторович упомянул о том, что под впечатлением увиденного «Реквиема о Васюгане», написал поэму.
Александр Волошенко
Поэма о спецпереселенцах и реке Васюган
(Отрывок)
***
И росли погосты, могилы как грибы.
Это же не люди, это ж всё рабы.
Утром 5 – 6 трупов надо хоронить.
Всё же они люди и могли бы жить.
Огромные ямы открытыми стояли.
Пока не наполнят, их не зарывали.
Бросят бедалажных, смрад кругом стоит.
Известью посыпят, теперь не убежит.
Кто лежит в тех ямах, никто же не писал.
Только комендант их в списках отмечал.
Помер, да и шут с ним, ему же наплевать,
В России женщин много. Ещё будут рожать.
Если это жизнь, то значит — жили.
Как сумели выжить мы в аду, не понятно.
Комендант и конвойные кровушку пили.
Вспоминать жестокости тяжко и неприятно.
Неимоверный страх, его уж не унять.
Кто этого не пережил, тому и не понять.
Как постоянно думать, телом ощущать,
Что могут всё добро и жизнь твою отнять...
Лес также наполняли лагеря — гулаги.
Над ними развевались советские флаги.
В них заживо гнил люд политический.
Никто не вернулся оттуда, практически.
И таких могилок всех не описать.
И никто не знает где теперь искать
Тех, кто канул в лету по пятьдесят восьмой.
Он не «враг народа», он его герой.
Так заселялась река Васюган.
Всё это истина, а не обман.
Об этом некому теперь уж рассказать.
Невинных, будем чтить и поминать.
Полную информацию о людях, названных в этой публикации, фотографии и документы, вы сможете посмотреть в их личных карточках Томского мартиролога.
Музей располагает электронной базой данных более чем на 200 тысяч человек, прошедших за годы советской власти на территории Томской области через горнило «чрезвычаек» и «троек», раскулачиваний и массовых депортаций народов.
Источники, литература, ссылки
- Архив и информация А.В. Волошенко;
- БД «Жертвы политического террора в СССР»; Книга памяти Томской области;
- Архив УВД Томской области;
- Книга памяти Томской области. Т-2. С. 348;
- ГАТО. Ф. Р-704. Оп.1. Д.6;
- Реквием по Васюгану. Автор: Наталья Тюрина.