Любительский перевод детективного романа кубинского писателя Леонардо Падура. Книга 1. Pasado perfecto / Безупречное прошлое (1991)
(Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19 )
-------------------------------------------
«Не хватает воробья», – подумал Конде. Накануне он видел его в гнезде, и теперь от него осталось только несколько перьев и сухая плетеная солома на развилке дерева. – «Он еще не умел летать, и если он упал, то ему не спастись от уличных кошек», – хотя он был уверен, что раненый воробей уже способен летать. Холод отступил, и красноватое солнце скрылось за зданиями, направляясь к морю, и это был великолепный день, чтобы научиться летать.
– В каком возрасте начинают летать воробьи, Маноло?
Сержант отложил папку, в которой просматривал последние отчеты и заявления, подписанные Масикесом, и посмотрел на лейтенанта.
– Что на тебя сегодня нашло, Конде? Откуда, черт возьми, мне знать? Я же не воробей.
– Ладно, напарник, – и ткнул в него указательным пальцем, – полегче. Ты тоже задаешь иногда дурацкие вопросы. Надо закругляться и идти к Старику.
– Кстати, говоря о Старике. Ты думаешь, он даст нам отпуск, который причитается?
Конде занял свое кресло за столом и протер глаза. Головная боль была едва заметна, но он был сонным и чувствовал голод. Больше всего на свете ему хотелось покончить с делом Рафаэля Морина. Его раздражало, что он не знал истинных глубин характера этого персонажа, который, не моргнув глазом, прошел путь от школьного лидера до бизнесмена, от безупречного образа до грешника и умер от одного удара, оставив без ответа так много вопросов, которые ему хотелось задать.
– Подождем, пока Патриция закончит расследование на предприятии. Она сказала, что завтра утром передаст мне баланс, а потом мы с тобой передадим полный отчет Старику, и я думаю, он отблагодарит нас парой дней отпуска. Мне это нужно, и я думаю, что и тебе тоже. Как обстоят дела с Вильмой?
– Ну, истерика у неё уже прошла.
– Хорошо, потому что поладить с обиженной женщиной совсем не просто. Впрочем, это уже неважно, потому что все кончено, и, может быть, я целый месяц не увижу твоей физиономии. А кто-нибудь сообщил матери Рафаэля и Тамаре?
– Майор позвонил.
– Мне жалко мать.
– А жену не жалко? Разве ты не собираешься её утешить?
– Иди к черту, Маноло, – сказал он, но улыбнулся.
– Послушайте, Конде, а что ты сам ощущаешь, когда закрываешь такое дело?
Лейтенант протянул руки на стол. Он держал их открытыми ладонями вверх.
– Вот так, Маноло, с пустыми руками. Все зло уже свершилось.
Конде и Маноло посмотрели друг на друга, и только лейтенант предложил сигарету своему товарищу, как дверь кабинета открылась, и они увидели, как влетело облако табачного дыма, за которым шел мужчина.
– Отличная работа с Масикесом, сержант, – сказал майор Рангель и прислонился спиной к двери. – А ты, как всегда, превзошел самого себя, Марио… Что за человек был этот Рафаэль Морин?
Конде снова посмотрел на Маноло. Он не понял, хочет ли майор Рангель получить ответ или просто задает вопрос вслух. Уж очень редко можно было увидеть Старика за пределами его кабинета, разговаривающим таким озадаченным тоном, и они предпочли промолчать.
– Во сколько у меня завтра будет полное досье?
– В десять часов.
– В девять часов утра. Патриция заканчивает сегодня днем и передает дело экономической полиции. Там может появиться что угодно. Итак, завтра в девять часов. Потом вы оба уходите и не появляйтесь здесь до пятницы, если только я не позвоню вам раньше. А завтра я подниму шумиху вокруг Рафаэля Морина, такую, что вы, парни, даже не представляете. Все это пахнет коррупцией, так что потом нам придется вытаскивать каштаны из огня.
И его голос казался голосом более крупного молодого мужчины, голосом, привыкшим требовать и протестовать. Он посмотрел на тлеющий пепел своей сигары, а затем на двух своих подчиненных.
– А еще говорят о преступниках. Все прочие преступники - дети по сравнению с Морином и Масикесом. Я не знаю, что дальше, но я собираюсь попросить максимум… Респектабельный директор предприятия, управляющий тысячами и тысячами долларов. Я не понимаю, будь я проклят, но не понимаю… – он открыл дверь и стал выходить вслед за своей сигарой, – но завтра в девять я выйду отсюда с отчетом…
– Нет, только не это. Тебе уже не жарко, и, кроме того, завтра мы должны быть здесь пораньше, чтобы сделать отчет, ведь дело еще не закрыто, – умолял Маноло свою машину, пытаясь завести двигатель.
А Конде вздохнул:
– Что эта женщина сделала с тобой, Маноло? Ты в курсе, что ты боишься её?
Машина выехала с парковки, а Маноло продолжал качать головой.
– Не успокаивай меня, забудь об этом. Я буквально на пару часиков заскочу к Вильме, а ты делай, что хочешь, и завтра я заеду за тобой в шесть. Где тебя забрать? Кроме того, парой часов может не ограничиться, если мы поссоримся, то…
Конде улыбнулся и подумал: «Он безнадежен», – и опустил стекло в дверце машины. Холод явно отступал, и начиналась тихая ночь, подходящая практически для всего. Ему хотелось выпить пару рюмок, а Маноло желал Вильму, каждому свое. В конце концов, дело Рафаэля Морина было закончено, по крайней мере, для полиции, и Конде начал чувствовать себя опустошенным. Его ждали два дня отдыха, которые он никогда не знал, как провести. Он давно не решался сесть за пишущую машинку, возможно даже никогда этого не сделает, чтобы начать какой-нибудь из тех романов, которые он обещал себе написать много лет назад. Одиночество его дома было враждебным и приводило его в отчаяние.
Произошедшее с Тамарой, как он это представлял, было чем-то эфемерным, тем, что скоро столкнется с обыденностью двух диаметрально противоположных жизней, двух далеких миров, которые могли сосуществовать, но вряд ли могли соединиться. «А в библиотеке старого Вальдемира я мог бы написать свой роман?» – спросил себя Конде.
– Мы заедем в похоронное бюро Святой Екатерины. Там, должно быть, уже лежит труп Рафаэля Морина.
– Для чего, Конде? – вскочил Маноло, он всегда ненавидел поминки и не хотел посещать их добровольно.
– Я не знаю для чего. Разве у всего должна быть причина? Я хочу провести минутку на этих поминках.
– Ладно, приятель, – согласился сержант. – Но это личное, верно? Я оставляю тебя там и поеду, а завтра в шесть часов.
Машина двигалась по дороге Санта-Каталина, и Конде увидел очередь за прохладительными напитками; недавно отреставрированную гостиницу с изображением двух красных сердец, пересеченных зеленой стрелкой, похожей на надежду, и парочку молодых людей, которые заходили внутрь; он увидел автобусную остановку, заполненную спешащими людьми; рекламные ролики в кинотеатре и водителя, который кричал на пешеходов и тех, кто обгонял его справа, обзывая их смертниками, хотя никто не думал о смерти, ведь они живут, любят, работают, едят, и даже убивают.
А потом он увидел дом Тамары, скрытый в тени деревьев и скульптур, сверкающий своими длинными стеклами и белыми стенами, и свою судьбу которая на мгновение изменилась. Рафаэль Морин покинул этот дом, чтобы сыграть во «все или ничего» и навсегда потерять свою ослепительную и уверенную улыбку.
– Увидимся в шесть часов, – сказал он, когда увидел похоронное бюро, вестибюль был пуст, и Конде подумал, что, возможно, труп еще не отправили в морг. – И будь осторожен, не стань отцом раньше времени, – напутствовал он Маноло.
– Нет, не надо так шутить, я не хочу усложнять себе жизнь, – улыбнулся Маноло и пожал протянутую ему руку своего коллеги.
– Давай, не изображай из себя недотрогу, и успеха тебе с Вилмой.
– Скажешь тоже, дружище, – снова засмеялся сержант Мануэль Паласиос, прибавил скорость, и Конде подумал, что однажды он угробит себя.
Он поднялся по короткой лестнице похоронного бюро и прочитал на доске только одно имя: «Рафаэль Морин Родригес, комната D». Был не самый удачный день для смерти, и похоронное бюро не пользовалось большим спросом. Конде прошел в комнату D, но не решился войти. Сладкий аромат цветов смерти, пропитавший стены здания, ударил ему в живот, и он решил сесть в одно из кресел в холле, рядом со стоящей пепельницей и таксофоном.
Конде закурил сигарету и почувствовал запах мокрой травы. Внутри был мертвый и готовый к забвению Рафаэль Морин, и это были печальные похороны: никто из его друзей или коллег не пришел. Этот человек оказался всем не нужен, и, возможно, даже его собственная жена не хотела находиться там. Его старые школьные друзья так далеко, что узнают обо всем через несколько месяцев и, возможно, даже не поверят. Он представил себе, какими были бы эти поминки в других условиях: венки из цветов, возложенные по всему залу, скорбь по поводу потери этой исключительной личности, прощальная траурная речь, такая волнующая и насыщенная щедрыми прилагательными.
Он бросил сигарету в пепельницу и подошел к двери комнаты D. Как незваный гость, он медленно приблизил лицо к дверному стеклу и посмотрел в почти пустую комнату: мать Рафаэля, прижимала платок к носу и стояла в окружении соседок; там были две женщины, которые стирали в воскресенье утром, одна из них держала старуху за руку и что-то говорила ей на ухо. Для всех них смерть Рафаэля была в некотором роде их собственной неудачей и развязкой трагической судьбы, которую мальчик пытался перехитрить.
Тамара стояла рядом свекровью, и Конде едва видел её спину и неукротимые завитки ее волос. У нее были прямые плечи, возможно, она уронила пару тихих слезинок. Через два кресла от нее, также спиной к двери, сидела еще одна женщина, которую Конде пытался опознать. Она выглядела молодо, стрижка открывала затылок, плечи были высокими, кожа на руках была гладкой. Женщина подняла взгляд на Тамару и повернулась: «Зайда», – он узнал ее и поразился её верности. Несколько соседок и всего одна коллега. А на заднем плане, обитый серой тканью стоял мягкий гроб, непривычно голый в ожидании цветов, которые всегда задерживались для общей панихиды. «Это будут очень печальные похороны», – снова подумал он и вышел на улицу.
Конде нащупал сигарету в кармане пиджака, почувствовал сильную жажду и увидел на тротуаре напротив Мики Красавчика, который находился через поток машин от него, и ему захотелось узнать, зачем Мики пришел на поминки. Но он почувствовал, что это уже невыносимо для него, и ускорил шаг, чтобы свернуть на боковую улицу, и, сам того не желая, начал напевать: «Земляничные поляны».
------------------------------------------
Тощий Карлос уставился на стакан, как будто не понимал, почему он пуст. После четвертой или пятой рюмки с ним обычно случалось такое, и Конде улыбался. Они уже выпили полбутылки рома и не могли избавиться от грусти. Тощий попросил отвезти его на поминки, но Конде отказался его проводить: «Нечего тебе там делать». Друг обиделся на него и запретил ему включать музыку на магнитофоне. Тощий чувствовал уважение к смерти, как будто знал, что скоро умрет, и решил утопить в роме плохие воспоминания, роковые мысли, пагубные идеи.
«Но эти чертовские мысли витают в воздухе», – подумал Конде.
– И что ты собираешься делать с Тамарой? – спросил Тощий, когда его стакан был наполнен.
– Не знаю, друг, не знаю. Ничего не получится, и я боюсь влюбиться.
– Почему ты так думаешь?
– Из-за того, что произойдет потом. Я не люблю страдать ради страданий, поэтому предпочитаю страдать заранее и сейчас.
– Я всегда говорил тебе, ты страдалец.
– Это не так легко, правда, – сказал он и допил свой напиток, затем поставил стакан на кофейный столик. – Мне нужно идти, завтра нужно сделать отчет.
– И ты оставишь мне почти пол-литра? И без закуски? Ты хочешь, чтобы старушка Хосефина закатила истерику? Нет, друг, мне потом придется выслушивать, как она ворчит, что я плохо питаюсь, а ты плохой парень, который заставляет меня пить ром, и что тебе нужно беречь себя, потому что тебе нужно жениться на хорошей девушке и завести ребенка. Нет, на сегодня с меня хватит, у меня и так выдался достаточно дерьмовый денек.
Конде улыбнулся, но у него возникло желание заплакать. Он посмотрел поверх головы своего друга и увидел на стене белый плакат с изображением Роллинг Стоунз и Мига Джаггера с его лошадиными зубами. И еще он увидел фотографию, сделанную на совершеннолетие сестры Кролика: Панчо улыбается, Кролик старается не смеяться, а Тощий с прической, сделанной специально для вечеринки, с челкой до бровей и с почти закрытыми глазами, обнял его с удивленным лицом – братья всегда.
Старые медали, которые Тощий получил, когда был очень худым и бойким, почти выцветшая этикета от рома «Гавана Клуб», которую кто-то много лет назад наклеил на зеркало во время жуткой попойки, и которую Тощий решил навсегда оставить на том же месте. Это была печальная стена.
– Ты когда-нибудь задумывался, Тощий, почему мы с тобой дружим?
– Потому что однажды в школе я одолжил тебе перочинный нож. Эй, только не зацикливайся на этом. Жизнь такая, какая она есть.
– Но она могла быть и другой.
– Ерунда, друг. Это скучная длинная история. Не пойми меня неправильно, но я скажу тебе одну вещь: парень, который рожден, чтобы получать мед с небес, получает его полными банками; а если эта пуля предназначена кому-то, то она оборвет его жизнь. Не пытайся изменить то, что изменить нельзя, и не ной. Правильно, налей мне еще.
– Я когда-нибудь напишу об этом, клянусь тебе, – сказал Конде и налил двойной ром в бокал своего друга.
– Значит так, убирайся восвояси и больше не думай об этом. В следующий раз, когда захочешь обсудить эту тему, передай мне в письменном виде, ладно?
– На днях направлю тебе, Тощий.
– И в чем смысл этой брехни?
Конде посмотрел на свой стакан и лицо его было как у Тощего, но не решился ответить.
– Ладно, не обращай на меня внимания, – сказал он, потому что представил, что когда-нибудь уже не сможет поговорить с Тощим, назвать его братом, и сказать ему, что жизнь – самая трудная профессия в мире.
– Слушай, а куда тот другой спрятал чемодан с деньгами?
– Он выбросил его в море.
– Такое количество денег?
– Он сказал, что выбросил всё.
– Что за чушь?
– Да, черт возьми. Я чувствую себя странно. Мне хотелось найти Рафаэля, он казался мне скорее живым, чем мертвым, а теперь, когда он нашелся, я как будто желаю ему снова исчезнуть. Я не хочу думать о нем, но я не могу выбросить его из головы и боюсь, что это продлится долго. Как думаешь, что чувствует Тамара?
– Хватит, включи музыку, – предложил Тощий, – включи музыку на свой выбор.
– Что бы ты хотел услышать?
– Битлз?
– Чикаго?
– Формула V?
– Криденс?
– Да, Креденс, – договорились они, и зазвучал негромкий голос Тома Фоггерти и гитары Credence Clearwater Revival.
– Это все еще лучшая версия «Мэри».
– Это даже не обсуждается.
– Он поет так, как будто он африканец, только послушай.
– Ты шутишь, он поет как бог.
– Поднимайтесь, мальчики, не только музыкой живет человек. Пойдемте поедим, – сказала Хосефина с порога, пока она снимала фартук.
И Конде подумал, сколько раз в жизни он еще услышит этот призыв, который объединяет их троих за невероятным обедом, над которым Хосефина изо всех сил бьется каждый день. Он сказал себе, что без этого всего его жизнь была бы другой.
– Зачитайте меню, сеньора, – попросил Конде, располагаясь за креслом-каталкой.
– Треска по-бискайски, белый рис, польский грибной суп, улучшенный мной с сыром, куриные потроха и томатный соус, жареные спелые бананы и салат из кресс-салата, листьев салата и редьки.
– И откуда ты все это берешь, Хосе?
– Даже не спрашивайте, ваше сиятельство. А мне вы оставили глоток рома? Сегодня я чувствую себя такой, не знаю, довольной.
– Это все твое, – предложил ей выпить Конде и подумал: «Я обожаю эту старушку».
-----------------------------------------
– Это пустая комната, – сказал он и вдохнул глубокий, стойкий запах одиночества. «Вот пустая кровать», – подумал он и увидел загадочной формы скомканные простыни, которые никто не позаботился разгладить. Он включил свет, и одиночество ударило ему в глаза. Руфино заворочался с боку на бок в округлостях своего аквариума.
– Не утомляй меня, Руфино, – попросил он и начал раздеваться. Он оставил пиджак на стуле, рубашку бросил на кровать, пистолет положил поверх пиджака и, сняв туфли, толкнул их ногами, затем бросил джинсы на пол.
Конде прошел на кухню и заварил кофе из последних остатков порошка, которые нашел в пачке. Он вымыл термос, пролив белый, вонючий кофе, который забыл там утром предыдущего дня, и это утро показалось ему таким далеким. Затем он воспользовался отражением своего лица в окне, чтобы еще раз убедиться в наличии у него признаков лысины, после чего открыл створку, и, глядя в ночную тишину квартала, подумал, что эта ночь может стать идеальной для того, чтобы посидеть под фонарем на углу и сыграть в домино, поглощая бутылочку хорошего бренди.
Только на углу уже давно никто не собирался, даже в такой вечер, как этот, чтобы поиграть в домино и выпить дешевой выпивки. «Мы больше не похожи даже на самих себя, потому что мы никогда уже не будем прежними», – сказал он себе и задался вопросом, когда же он позвонит Тамаре…
– Меня убьет одиночество, – подумал он про себя и, подсластив кофе, налил огромную чашку, одновременно закурив неизбежную сигарету.
Он вернулся в комнату и с кровати посмотрел на Руфино. Бойцовая рыбка остановилась и, казалось, тоже смотрела на него.
– Завтра я принесу тебе еды, – сказал он.
Затем он поставил пустую чашку на ночной столик, с кучей подобных брошенных чашек, и подошел к горе книг, ожидающих своей очереди для прочтения на банкетке. Он провел пальцем по корешкам, ища название или автора, которые бы его взволновали, и остановился на полпути. Затем он протянул руку к книжному шкафу и выбрал единственную книгу, на которой никогда не скапливалась пыль.
– Пусть это будет очень скучное и трогательное, – повторил он вслух и прочитал историю о человеке, который знает все секреты бойцовой рыбки и, возможно, поэтому ему стало скучно жить на свете. Он заснул, думая, что в своей спокойной гениальности эта история была полной чепухой.
Мантилья, июль 1990 – январь 1991
Книга 2. Vientos de Cuaresma / Ветры Великого Поста (1994)