Земля,
Великобритания, Лондон.
На углу Рассел-сквер.
Сирены выли, вынимая душу. Их протяжный, заунывный звук отскакивал от стен домов, заполнял улицы, так, что заглушал уханье зенитных пушек, рёв пламени и визгливый стрекот проносящихся над самыми крышами «Меганевр». Всякий раз, заслышав его, люди кидались к подворотням, стараясь забиться поглубже. Лондонцы уже успели выучить, что следует за этим – либо порция жидкого огня, от которого нет спасения, стоит тому попасть на одежду или кожу, либо веер зеркально блестящих брызг, пронзающих всё на своём пути. Газеты пишут, что «брызгалки», которыми вооружены боевые махолёты нелюдей, хоть и способны пронизать насквозь тонкий стальной лист, но всё же по разрушительному действию уступают пулемётам британских аэропланов – слабое утешение тех, чьи тела ртутные брызги пронизывают во многих местах сразу, оставляя трудно заживающие раны…
Вот и сейчас, едва заслышав пронзительное верещание машущих крыльев, Джон Крачли заметался в поисках подходящего убежища. Его, как назло, не было – ближайшая подворотня была завалена битым кирпичом, и оттуда неспешно выползали клубы дыма; следующая же оказалась заперта. Можно было, конечно, вцепиться в толстую кованую решётку, украшенную здоровенным амбарным замком и завывать от ужаса, умоляя впустить – но он знал, что это занятие пустое. Не пустят. А то ещё и из револьвера пальнут сквозь решётку, следуя старинному английскому принципу – «мой дом – моя крепость». Лондонцы - они такие, каждый сам за себя…
Высокое, на грани визга, жужжание приближалось, но сейчас его почти заглушало знакомое тарахтение. Джон высунул голову из-за афишной тумбы (лучше уж такая защита, чем никакой) – и увидел несущуюся по ущелью Уоберн Плейс боевой летательный аппарат нелюдей. И он был не один – на хвосте у него повис «Сопвич-Кэмел», весь в пятнах камуфляжной раскраски, с трёхцветными розетками Королевского Воздушного корпуса на плоскостях - и Джон, несмотря на всю отчаянность своего положения, удивился отчаянной лихости обоих пилотов, и человека, и нелюдя. Вести бой на такой скорости в узком промежутке между стенами домов – на такое, наверное, непросто решиться! Вот на капоте истребителя забились огоньки, треск «Рона» и визг крыльев «меганевры» перекрыл грохот двух пулемётов, и по мостовой, зацокали, высекая длинные искры, пули.
Пилот не промахнулся – от насекомоподобной твари, словившей очереди в упор, полетели клочья, одно крыло оторвалось и «меганевра», кувырнувшись, врезалась в дом за пол-квартала от тумбы, за которой прятался Джон. Мужчина инстинктивно сжался, ожидая взрыва, вспышки – но ничего подобного произошло. То ли синелицый пилот успел истратить весь запас жидкого огня, то ли двигатель, приводящий в действие машущие крылья его аппарата, не имел взрывчатых или горючих компонентов – «меганевра» пробила стену дома на уровне второго этажа, и застряла так, что наружу остался торчать лишь кольчатый хвост, мерзко подёргивающийся, словно наполовину раздавленная жужелица.
Джон при виде успеха пилота истребителя заорал в восторге, захлопал в ладоши, даже подбросил вверх котелок, чудом не потерянный во всей этой суматохе. «Сопвич» же, разделавшись с «меганеврой», пронёсся на уровне крыш мимо Джона и свечкой ушёл в небо, оставив после себя шлейф газолиновой вони.
Звук шёл вверх вместе с истребителем, и всё пространство Рассел Сквер, от угла с тумбой, за которой прятался Крачли, до ярко пылающего здания Университета на углу Монэгю Плейс, снова заполнил треск пламени и заунывный вой сирен воздушной тревоги. Джон снова высунулся из своего убежища, огляделся по сторонам, и, пригнувшись бросился по улице, мимо дома с подбитой «меганеврой». Над головой, где-то высоко, выли маховые крылья вперемешку с треском ротативных движков «Сопвичей». Налёт на Лондон – наверное, десятый за апрель и первый, который нелюди предприняли средь бела дня – продолжался, а до угла квартала, где, Джон знал это точно, расположено бомбоубежище, оставалось не меньше двухсот шагов. Если получится пробежать их до того, как улицу накроет волна жидкого пламени или простегнёт насквозь веер разящих зеркальных брызг – он спасён. На этот раз.
Он успел. Налёт к этому моменту закончился – сирены умолкли, пушки больше не стреляли, и даже крылья нелюдей не визжали над головами. Люди по одному, по двое уже покидали бомбоубежище. Джон внезапно ощутил невероятную усталость – ноги сделались ватными, не держали, и он, оглядевшись по сторонам, обнаружил разбитый, опрокинутый газетный ларёк, и присел на один из перевёрнутых ящиков. Сразу стало легче - он откинулся, прислонившись к кирпичной стене дома, и замер, наслаждаясь тишиной - огромной, всеобъемлющей после какофонии, терзавшей его слух всего несколько минут назад.
Джон закрыл глаза, и мир сразу сузился до размеров тесной комнаты, наполненной звуками – торопливыми шагами людей, выбирающихся из бомбоубежища, негромкими разговорами, шуршанием газетных страниц, которые силой взрыва разметало по постовой. Выждав немного, он приподнял веки, да, так и есть, газеты устилают брусчатку чёрно-белым шелестящим под ногами ковром. Рядом с солидными «Таймс», «Дейли Ньюс» и «Морннинг Кроникл» валяются желтоватые однопенсовые листки «Дейли Телеграф» и ««Пэл-мэл гэзет» с её колонками о спорте, слухах и разного рода сплетнях, с лихвой компенсирующих полное отсутствие политики, а так же журналы с литографиями на обложках, вроде «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», «Пенни-мэгэзин». А вот из-под россыпи «Лондонского Филателиста» вперемешку с ультраконсервативным «Блэквудз мэгэзин». выглядывает уголок любимого лондонцами «Панча» - его-то вместе с утренним номером «Таймс» и подвернувшимся листком «Дэйли Телеграф» Джон и подгрёб носком ботинка, радуясь про себя, что сэкономит таким образом несколько шиллингов – отнюдь не лишних в при нынешней-то тяжёлой жизни, которая, увы, не обещает в будущем даже крошечных просветов…
«Дэйли Телеграф»,
…апреля 1918 г.
«Лондонские доки в огне!
Вчера ночью нелюди нанесли очередной удар по столице. Доблестные пилоты Королевского Воздушного корпуса сбили большую часть атакующих аппаратов, потеряв при этом только два истребителя. Наш корреспондент находился во время налёта в доках Суррея, на которые пришёлся основной удар, и стал свидетелем страшного пожара, охватившего обширные склады лесоматериалов, которыми изобилует этот район. Несмотря на героические действия пожарных, порибло не менее ста пятидесяти человек; число это, увы, лишь предварительное и, несомненно, будет расти. Материальный ущерб, нанесённый пожарами, по самым скромным оценкам составляет…»
«Панч»,
…апреля 1918 г.
«…предлагаем вниманию наших читателей серию литографий, в основе которых - фотоснимки, сделанные нашим гамбургским корреспондентом корветтен-капитаном в отставке Паулем Парвитцем. Будучи репортёром нескольких крупных германских изданий, он, едва получив известие о захвате нелюдями шведского острова Готланд, отправился в порт Киль, где базируется соединение Кайзерлихмарине, действовавшее в прошлом году против русского флота на Балтике и в Финском заливе, и вместе с эскадрой, состоящей из двух дредноутов, броненосного крейсера и пяти миноносцев, вышел в море. Эскадра сопровождает транспорты с войсками, которым предстоит, действуя совместно с военными и морскими силами королевства Швеция, вернуть Готланд и соседний с ним остров Форё своим законным владельцам, людям. Мы все с нетерпением ждём результатов этой экспедиции, поскольку от её успеха или, наоборот, провала зависит, расширят ли нелюди область своих военных операций на Балтике.
От немногих счастливчиков, сумевших покинуть Готланд после его захвата стало известно, что мирное население островов подвергается ужасающему насилию со стороны, счёт жертв идёт на тысячи (напомним, всё население Готланда до войны насчитывало менее 30-ти тысяч человек), причём многие пропадают без следа – скорее всего, их похищают нелюди для каких-то своих, несомненно, зловещих целей. Невольно приходят на ум зловещие пророчества писателя Герберта Уэллса в его романе «Война Миров» - неужели, как и в книге, мы лишь пища для пришельцев?
Беженцы сообщили так же, что в небе над Готландом замечены гигантские летающие объекты, в десятки раз крупнее самого крупного цеппелина. Наш корреспондент обратился за разъяснениями к одному из флаг-офицеров командующего эскадрой адмирала фон Хиппера - того самого, что возглавлял авангард флота открытого моря в Ютландском сражении при Скагерраке. Увы, ответа наш корреспондент не получил, и теперь остаётся только гадать, что это было - мираж или новое оружие нелюдей?
«Таймс»
…апреля 1918 г.
«Срочное сообщение из России: похоже, нелюди высадились в Петрограде! В городе идут ожесточённые уличные бои, подробности неизвестны. Неужели большевиков постигла наконец Кара Божья в лице синекожиж чужаков? Право же, этому можно было бы только порадоваться… если бы точно такая же опасность не нависала сейчас над всеми остальными европейскими столицами, не исключая, увы, и столицы Британской Империи...
Впрочем, следует упомянуть, что коммодор N, во время войны состоявшей в нашей военно-морской миссии в русской столице и заставший там грозовые революционные дни, полагает, что речь идёт не о вторжении нелюдей, а о новом витке междоусобной смуты. Что ж время покажет; а пока связь с Петроградом практически отсутствует, и мы можем только ждать - ждать, и строить предположения одно фантастичнее другого…»
***
Земля,
Советская Россия,
Петроград.
…апреля 1918 г.
- Гранату! Скорей, в бога твою душу через оглоблю!..
Заряжающий, щуплый парнишка в солдатской фуражке, гимнастёрке и гражданских штанах, заправленных в сапоги, неловко засунул в казённик тупорылый снаряд и засуетился в поисках досыльника – короткой палки толщиной в половину запястья, один конец которой обит войлоком. Досыльник валялся возле станины, и заряжающий бестолково топтался на месте, озираясь в поисках вожделенного приспособления.
- Да чтоб тебя... разиня, деревня глухая, баран безрогий, через семь гробов!..
Вообще-то, слова тут полагались куда более крепкие, однако на броненосном крейсере «Рюрик-II», где лейтенант Григорий Мезинцев прослужил с четырнадцатого года и до несчастливого для России февраля семнадцатого, среди офицеров не было принято выражаться при нижних чинах по матери – что, впрочем, с лихвой замещалось сложносочинённой бранью, более или менее замысловатой и изобретательной, в зависимости от фантазии и словарного запаса автора. Сейчас под ногами лейтенанта, обутыми в щегольские некогда офицерские ботинки, была не броневая палуба крейсера, а булыжная мостовая – но привычка осталась, въелась в плоть, накрепко поселившись в сознании.
Справа, почти над ухом, на баррикаде, большую часть которой представлял поваленный набок трамвай, загрохотал «Кольт». Патроны в ленте были редкостные, трассирующие, и лейтенант видел, как длинные очереди скашивают перебегающие фигурки в перспективе Литейного. Вот три кинулись в стороны - две упали, скошенные пулемётчиком, зато третья ловко, на бегу, вскинула на плечо короткую толстую трубу.
- Берегись!
Нелюдь уже навёл своё оружие на баррикаду, но тут трассеры достали и его – прошили насквозь, отбросили шага на три назад, швырнув спиной на мостовую. Умирая, нелюдь успел нажать на спуск – язык тусклого оранжевого пламени ударил в фасад дома справа, растёкся чадящей, пылающей блямбой и стал стекать вниз – словно жирный, сочный плевок стекает с оконного стекла.
Мезенцева передёрнуло – «фу ты, какая мерзость в голову лезет»… что не помещало ему нашарить досыльник и пустить его в ход, пропихнув осколочную гранату до упора.
- Орудие! – хрипло заорали где-то на поваленном трамвае, и лейтенант узнал голос начальника рабочей дружины, большевика, тридцатидевятилетнего слесаря-инструментальщика. Подчинённые – по большей части, такие же мастеровые, как и он, - звали своего командира «товарищ Павел».
- Орудие! – снова крикнул «товарищ Павел». – Угол Невского справа, опять лезет! Круши его, лейтенант!
Мезинцев не глядя сунул приспособление в руки заряжающего и припал к орудию. За неимение прицела, наводить приходилось по стволу, а подправлять прицел перед самым выстрелом – просто глядя поверх казённика. Не самый надёжный способ, конечно – но при таких размерах мишени это не страшно.
Цель – огромная, ощетиненная суставчатыми конечностями, шипами и какими-то зазубренными отростками, туша размером с грузовик, ловко обогнула перегораживающий тротуар на углу броневик «Остин» - чёрный, закопченный, осевший на сгоревших гуттаперчевых шинах, - и кинулся к баррикаде. Заде на расстоянии в плолторы сотни шагов, сквозь беспорядочную пальбу, Мезенцев слышал сухие, звонкие удары его ног-ходуль о брусчатку. «Кольт» высадил в набегающее чудище остаток трассирующей ленты, и лейтенант видел, как отрикошетившие от толстого хитина пули уходят в стены домов, в мостовую, в чёрное небо. Часть из них наверняка пробила панцирь страшилища, но гигантскому пауку это ка слону дробина…
- Бей, флотский! – заходился в крике «товарищ Павел». - Вали его, подлюку, мать их…
Видимо, ухмыльнулся про себя Мезинцев, на Ижорском заводе, где слесарь работал до того, как Петроград, а с ним и всю Российскую Империю накрыла волна политических катаклизмов, к матерной брани относились спокойнее.
Додумать это мысль он не успел. Барабанные перепонки и мозг прошил высокий, на грани слышимости, пронзительный визг. Он запоздало зажал уши, заметив краем глаза, что опомнившийся, было, заряжающий, повалился на мостовую, и катается, завывая от боли – пальцы у него все в крови. Паук со скрежетом затормозил, вскинулся на задних парах ходуль, раскинув передние в стороны – отчего он сразу вырос выше окон второго этажа, и занял своей тушей чуть ли не половину проспекта.
«Готовится плюнуть кислотой...- понял лейтенант. – Дистанция шагов девяносто, накроет всех, и на баррикаде, и у орудия, но если прямо сейчас прыгнуть в сторону, в подворотню, что так соблазнительно чернеет справа – есть шанс уцелеть.
Но, конечно, никуда прыгать он не стал. Вместо этого пригнулся, стараясь укрыться за изогнутым щитом, и рванул спусковой шнур. Грохнуло, ствол откатился на компрессорах, пушка подпрыгнула на своих колёсах. И тут же – разрыв и новый визг, на этот раз прерывистый, угасающий, словно кошмарная тварь вопила от непереносимой боли.
- Есть! – заорали с трамвая. – В самое поганое брюхо, молодчина, флотский!
Лейтенант осторожно выглянул из-за щита. Гигантский паук валялся на спине, конвульсивно размахивая суставчатыми ногами, и из развороченного трёхдюймовой гранатой белёсого брюха поднимались клубы вонючего кислотного пара.
- Патроны на исходе, товарищ Павел. – сообщил рабочий. Мезенцев не мог припомнить его имя, но видел, что действовал тот храбро, хотя и неумело, увлекая своим примером и не столь храбрых своих товарищей. Это стоило немалой крови – группа, кинувшаяся вслед за ним в штыки, попала в засаду. Затаившиеся в подворотне нелюди пропустили храбрецов дальше по проспекту и ударили с тыла – без выстрелов, с кривыми ножами, который – Мезенцев сам видел! – способны были рассечь подставленный под удар ствол трёхлинейки, а грудную клетку вспарывали снизу доверху, как кинжал-бебут вспарывает мешок с овсом. В оправдание горе-командира, заведшего отряд в засаду, можно сказать лишь то, что сражался он отчаянно, сам застрелил из нагана трёх чужаков, получив в рукопашной схватке несколько мелких, но болезненных порезов.
- Так я и говорю, патронов почти нет. – повторил рабочий и поправил, болтающуюся на груди противогазную маску с жестяной коробкой на рыле. - Осталось, хорошо, если по обойме на винтовку, у многих и того нет!
Был он бледен, глаза глубоко запали в чёрные, на нездорово-бледном лице глазницы, что, несомненно стало результатом потери крови. Сёстры милосердия, приписанные к дружине, перевязали раны, но они никак не переставали кровоточить, хотя прошло уже много времени. Впрочем, как успел заметить лейтенант, то же самое происходило со всеми ранами, нанесёнными клинками нелюдей.
- А что с пулемётами? – спросил «товарищ Павел». – Боеприпас ещё имеется?
- К «Люське» осталось полдиска. – сообщил кряжистый солдат в шинели и мятой папахе, возглавлявшей в дружине пулемётную команду. – К «Кольту» полная лента, только он, дерьмо мириканское, заклинил, чинить надо.
Английский ручной пулемёт системы Льюиса, именуемый в попросту «Люськой», солдат держал на плече. «И не лень ему… - отстранённо подумал Мезенцев. – Поставил бы на мостовую, пуд ведь без малого…»
- А у тебя как, флотский? – товарищ Павел повернулся к лейтенанту. – Снаряды есть ещё?
- Четыре штуки. Три шрапнели и граната. Если полезут снова – то это на десять минут боя. Если повезёт.
«Товарищ Павел» поскрёб затылок.
- А шрапнелями по паукам бить можно?
- Отчего ж нет? – Мезенцев пожал плечами. – Поставить дистанционную трубку на удар, и стреляй, не хочу! Я, правда, собирался ими по пехоте, как картечами, но если припрёт…
- Четыре снаряда это хорошо. – глубокомысленно заметил храбрый рабочий. – Только всё одно мало. Воля твоя, товарищ Павел, а надо ехать, просить боеприпасу.
- На набережной, возле Николаевского моста баржа причалена, с неё раздают патроны и снаряды в ящиках. – сказал начальник. – Можно, конечно, послать человек пять, только много ли они унесут? Да и пока обернутся, нас тут заживо сожрут…
- Синерожие людей не едят. – буркнул рабочий.
- А тебе почём знать? Вот попадёшь к ним – тогда и выяснишь, а сейчас не болтай!
Жуткие слухи о том, что единственной целью нелюдей был захват пленных ради употребления в пищу ходили по Петрограду с того самого дня, как газеты сообщили о начале нашествия. Но тут имелись варианты – кое-кто, видимо, из числа читавших книги английского писателя Уэллса, уверял, что человеческое мясо чужаков не привлекает, а вот кровь они очень даже приветствуют и всех пленников высасывают досуха.
- В соседней подворотне стоит грузовик. – сообщил пулемётчик. – При нём господин учёного вида, в котелке. Шофёр евойный, как пальба началась, машину в подворотню загнал, а сам дёру дал, вот он там и дожидается. Говорит – в кузове что-то шибко важное, по научной части. Я велел всё повыкидывать, а грузовик для дружины конфик… косиф…
- Кон-фис-ковать. – раздельно произнёс «товарищ Павел». – Правильно мыслишь, машина нам пригодится.
Вот и я говорю – нужно нам, не для забавы! А он не даёт, лярва…. - пулемётчик пустил сквозь зубы длинный матерный период. - Орёт, ругается, Митяю, моему второму номеру в ухо дал. Одно слово – тилигент!
- И что Митяй? – заинтересованно спросил Мезенцев.
- Так эта… обругал его по матери, и ушёл. Не бить же, пришибёшь ещё насмерть…
Ответ пулемётчика лейтенанта удивил. К весне восемнадцатого года жители бывшей столицы Российской Империи, включая законченных романтиков и оторванных от реальности идеалистов, лишились последних иллюзий относительно неприкосновенности личности и ценности человеческой жизни. Тем не менее, стоило случиться Нашествию – и даже самые отпетые бунтари забывали о прежней вражде и припомнили, что человек человеку может быть не только волком, а так же классовым или идейным врагом. Особенно быстро этот процесс шёл там, где с нелюдями приходилось сражаться так, как сейчас делала это одиннадцатая боевая дружина, в которую записался сегодня утром лейтенант Мезенцев – грудь в грудь, на улицах родного города, который уже третий лень корёжило от пушечной канонады, огненных дождей с небес и паукообразных гадин, плюющихся жгучей кислотой, которая человека растворяет заживо, а броню «Остина» проедает за считанные минуты, стоит только едкой дряни попасть на клёпаные бока машины…
- Вот что. – вынес решение «товарищ Павел». Разведчики докладывают, новых атака ждать скоро не надо, Литейный до угла Колокольной и Невский до самого Николаевского вокзала от синерожих чертей свободны…
Разведчиками при дружине состояли трое пацанов –гимназист и двое сыновей мастеровых. Выросшие на этих улицах, знающие каждую подворотню, каждый проходной двор, каждую лестницу, ведущую на чердак, они оказались чрезвычайно полезны в разгоревшихся уличных баталиях.
- Значит, Литейный и Невский свободны… - продолжал начальник отряда. – Полчаса у нас есть, а то и поболе. Вот что, флотский, бери сейчас грузовик и поезжай за боеприпасом. Бумагу я тебе выпишу, печать пришлёпну - всё по форме, как положено. Водить-то машину умеешь?
Мезенцев кивнул.
- Вот и хорошо. Возьми двух бойцов с винтовками, заодно грузить помогут. Противогазы не забудьте, а то мало ли что…
Напоминание было не лишним. Нелюди заливали целые кварталы города ядовитым газом и ещё какой-то едкой дрянью, растворяющей человека заживо не хуже чем паучья кислота. Против неё противогазы были бесполезны – Мезенцев сам в этом убедился, когда стаскивал ошмётки резины с очищенных от плоти лицевых костей несчастного, попавшего под эту напасть.
- Я поеду. – вызвался пулемётчик.
- А кто «Кольт» будет чинить? – сощурился «товарищ Павел». – Митяй что ли, твой, с битой рожей? Ты вот что, мил человек, «Люську» флотскому отдай, пусть и правда, с собой возьмут. Мало ли что?
- Слушаюсь. – лейтенант едва не вытянулся по стойки «смирно», но потом вспомнил, с кем разговаривает. – В смысле – ясно, сделаю.
Он повернулся на каблуках и пошагал к подворотне, из которой – он только что это заметил, - высовывался тупой радиатор итальянского грузовика «Фиат».
- И с этим буйным ты того… полегче. – в спину ему сказал «товарищ Павел». – Учёный всё же, с ними деликатное обращение требуется. Хотя, ты и сам знаешь, сам, небось, из них, из образованных?