Утром вставали рано. Но летом и солнце просыпается рано, почти сразу после полуночи. Когда мама, наконец, расталкивала меня, в доме уже царствовал свет.
Не приученный к порядку, я принимался искать свои сапожки, брюки, куртку. Кидался из одного угла во второй и третий. Учила чему-то меня сердитыми словами мать, хотя, по доброму-то, сейчас так думаю, могла бы с вечера заставить меня сложить обувь и вещи в одно место, не портила бы себе и кому-то другому нервы.
Чаще всего сапоги натягивал на босу ногу, портянки не найти в предутренней суете. Садился в телегу первым. Лето можно было и без портянок шляться. Чтобы не передумали и меня взяли в такую интересную поездку, я мог уметелить в телегу и босиком...
Телега уже красовалась посредине двора, подготовленная к базарному путешествию. Хорошо поевший ночью мерин Огурец в упряжке переминался с ноги на ногу, ждал выезда, хмурился. Он хорошо знал, что нужно пройти восемнадцать километров туда и столько же обратно. Попотеешь в выходной крепче, чем рабочее время. Настроение у него было не праздничное.
Мама с отцом несли в телегу всё, что приготовили с вечера. Обычно штук пять-десять зарубленных вчера кур. Их наша семья держала много. Иногда доходило до ста - ста пятидесяти штук. Тушки птицы были жирные, хорошо опалённые, промытые, вид у них складывался аппетитный и запах - тоже.
Ставилось ведро или два куриных яиц, сорокалитровый эмалированный бачок со свежими огурцами, такой же бачок с малосольными огурцами, полмешка зелёного лука с уже крупными головками. Ведра два, а то и три ягод красной или чёрной смородины, в зависимости от времени - красная поспевает первая.
Кадушечка солёных груздей. Трёхлитровая банка сметаны, деревянная кадушечка творога. В отдельной корзине - поварёшка, полотенце, чтобы руки обтереть, если торговали мёдом, а то два полотенца и приличный лагун воды. Это ставили, чтобы не искать потом, в самый передок телеги.
Всё выносилось и ставилось по телеге быстро, чтобы раньше выехать. От нашего дома до базара восемнадцать километров, на старом мерине быстро не ускачешь. Меньше трёх часов не получится, а к семи, максимум в семь десять надо было быть на месте. Иначе все добрые места разберут, а в дальние углы базара покупатели заглядывают редко.
На базар ездили все татьяновцы. Это была единственная возможность получить наличные деньги. Году в 1961-м колхоз уже платил что-то своим работникам деньгами, но этого было мало.
Нас у мамы с отцом пятеро. Я и старшая сестра ходили в школу. Форму купить нужно, туфли, мне сапоги на осень. Сахару - варить варенье в зиму. Для дома что-то купить: лопату, топор, молотки, гвозди. Батя всё это записывал на тетрадном листке и сам упаковывал наказ матери в карман. Чтобы спросить потом можно было за головотяпство.
Все эти покупки - деньги, а где их взять? Базар выручал. Сталин и его ополоски, а потом и Никита Хрущёв, сделали жизнь в деревне похуже, чем у мерина Огурца. По двенадцать часов в поле да на фермах. Полуголодные вечно, а то и в настоящем голоде, дома поесть нечего. На трудодни дарили тёплого солнышка и лёгкого ветерка по жизни.
На базар в Уяр ездили в месяц раза два, осенью, первые месяцы зимы - каждое воскресенье. В это время всегда есть чем торговать.
Прошагать восемнадцать километров быстрым шагам, а по ровной дороге - и лёгкой рысью, для Огурца - испытание. Председатель колхоза Иван Власенко ездил туда на жеребце Поляре. Это был мощный рысак, редко обременённый работой. Его покупали и кормили как племенника.
Всё остальное лошадиное мужское население пахало каждый день до мыла на спине. Летом не получало овса совсем. Времени же набить брюхо зелёной травой летом всегда оставались крохи. А тут ещё базар, на который каждое воскресенье выезжало по двадцать-тридцать подвод.
На Поляре Власенко долетал до базара за полтора часа. И всегда, уже перед Уяром, обгонял нас, хотя выезжал из дому часа на два позже.
Мама начинала меня брать на базар летом лет с пяти-шести. Чтобы было кому досмотреть за подводой, если самой нужно отлучиться в магазин. Да присматривать за товаром, воров и тогда хватало. Мама хлопотала с покупателями, а сзади можно было подойти к телеге, присвоить кочан капусты, тушку курицы, горсть куриных яиц.
Нередко с нами ездила бабка Параха Ерохина. Высокая, дородная старуха. Огурец от поездок бабки ничего, кроме летевшей со спины пены, не получал. Бабка весила как я, мама, и мерин Огурец вместе.
Подъезжая к Уяру, мы спускались по крутой извилистой дороге с горы в лощину. Дорогу специально сделали извилистой, чтобы лошадям было легче спуститься. А вот подняться в неё было труднее. Хотя проданный товар облегчал телегу, мы всё равно шли в гору пешком.
Не было такой лошади в деревне, которая бы вывезла Параху в Уярскую гору. Однако, несмотря на звонкий вес, сама Параха легко выходила наверх, рассказывала по пути маме какие-то новости. С дыхания бабушка не сбивалась.
Меня, ещё маленького, удивляло, сколько они говорят. Три часа на базар и три с половиной обратно языки не молчали ни минуты. Больше всего кого-то судили: молодых баб, невесток, заневестившихся девок. Насколько я понимал из сказанного, в деревне не случилось и одной доброй женщины, кроме мамы и Парахи.
Стоящие на базаре ларьки почему-то назывались балаганами. Базар занимал гектара два, не меньше. Он и сейчас такой же просторный. Чем тут только не торговали. Хомутами, деревянными колёсами для телег, телегами, санями. Нарисованными на клеёнке какими-то любовными сценами, это называлось коврами. Горшками, крынками.
Уярская земля славится невиданными сортами глин. Синие, ярко-жёлтые, серые, коричневые. Здесь была какая-то гончарная артель, но я видел чаще всего частников, которые выкладывали из телег целые пирамиды крынок, чашек, кружек, шкатулок. Каких-то ёмкостей из глины для хранения сливочного и растительного масла, крупы, соли. Свистулек. Мама часто покупала нам их, на беду мы их тут же теряли. А хорошие были свистульки. Потому всю неделю снова просили у мамы свистульку.
И раскрашенные были игрушки и нераскрашенные. Откуда только в этом маленьком городишке бралось столько мастеров и художников. Думаю, голод их заставлял приспосабливаться.
Больше всего мы зарабатывали на мёде. Мёд ставили в первый ряд деревянных балаганов. Папа у нас оказался талантливым пчеловодом. Первые два улика ему подарил двоюродный брат мамы и очень добрый человек Андрей Тихонович Литовченко. Через три года у папы уже было двадцать четыре улья.
Рядом с нашими огородами лежало большущее поле люцерны. Это позволяло папе накачивать с двадцати четырёх ульев по 18-20 фляг мёда. Одну оставляли себе в зиму, всё остальное в Уяр. Стоила тогда трёхлитровая баночка мёда три с половиной рубля.
Продавцов было много, мёда - тоже, но раскупали - весь. Помню, как кричали из очереди:
- Продавайте по литровой баночке, чтобы всем хватило. Что же мы - зря четыре часа очередь отстояли?
- Да на следующей недели ещё пять фляг привезём,- уговаривала покупателей мама,- мёда у нас достаточно. Да и вон соседи ещё не распродались.
Мёд действительно тогда был отменный. Красивый, запашистый. Цвет мёда определяет трава, с которой пчёлы берут нектар. Люцерна даёт зеленоватый оттенок мёду. Малина - чуточку желтоватый, гречка - тёмный мёд, коричневых или даже тёмно-коричневых оттенков. Гречишный ни с каким другим не спутаешь.
Самый лучший мёд, на мой взгляд, получается во второй половине июля. Когда цветут лопух и осот. Он тёмно-зелёного оттенка, терпкий, запаха, как говорил один из литературных героев Гоголя помещик Ноздрёв: розетка!
Вкус и запах лопухового и осотового мёда не спутаешь ни с чем. Кипрей тоже даёт запашистый мёд, но он сильно уступает осоту и лопуху.
Сейчас на Уярском базаре мёд тоже есть. Стоит какая-то женщина за столом уже лет пять подряд. На столике, доброй женщине на него и не сесть из-за малого размера, у ней две трёхлитровых баночки мёда, рамка с запечатанными сотами, перга, ещё чего-то. Ни разу не видел, чтобы кто-то у ней купил эти три литра. Мёд светло-жёлтых тонов, почти обесцвеченный. Скорее всего, пчёл специально кормят сахарным сиропом, с него и берут такой мёд.
А мы за хорошее лето наторговывали с мёда три с половиной, а то и четыре тысячи рублей. Громадные деньги по тем временам. Для деревни особенно. Вот тебе и возможности Уярского базара.
Уярские магазины вывозили на базар сукно, ситец, бархат, шерстяные костюмы, синтетики тогда ещё не было. Всё исподнее, трусики и майки только тут и покупали. В татьяновский магазин их и не завозили.
Крестьянская же торговля была строго сезонной. Весна начиналась жутким криком поросят, которых вытаскивали из утеплённых деревянных ящиков и рассаживали по мешкам покупателей. Как только поросёнок попадал в тёмный и тесный мешок, он от горя и обречённости замолкал. И молчал до самого дома. А это минимум три-четыре часа.
Приносили и привозили живых кур, петухов, уток, гусей, Особенно ценились индюки. Модные тогда пуховые козы, бараны, овцы. Кроликов продавали, нутрий. Лет в семь мама отпускала меня просто так пройтись по базару и посмотреть живое чудо.
Возили сюда их трёх районов. Партизанского, Уярского и нашего, Рыбинского. Основной транспорт - лошади. А у них есть дневной предел, тридцать километров одну сторону. Это значит, что возвращались продавцы и покупатели не раньше полуночи. Да и лошади должны были у них быть молодыми и хорошо кормленными. Наш Огурец такое расстояние сроду бы не прошёл.
Осенью картошки продавали мало, уярцы сами садили её гектарами. А вот капуста шла влёт. Каждый год батя запрягал Огурца в гарбу. Это длинная телега для перевозки объёмных, но мало весящих грузов. На дно гарбы стелили сено, а на него клали кочаны капусты. Каждая сторона гарбы имела наклонные решётчатые борта, они не давали капусте падать с телеги.
Когда всё привезённое нами распродавалось, мама снова запрягала Огурца в телегу, привязывала его к коновязи. Клала, чтобы не скучал, охапку сена, и мы шли за покупками. Первым делом прятали в большую корзину из-под кур знаменитых уярских розовых пряников, затем - газировки, конфет, мармеладу. Потом - к скобяному ряду, купить всё, что наказал папа. Если оставались деньги, приобретали отрезы ситца, сукна, что-нибудь из обуток - нам, маме, отцу. Случалось, что выезжали из Уяра снова без копейки в кармане.
Наконец, возвращались к Огурцу, мама за узду выводила его из шумного и опасного ряда коновязи, через железную дорогу выезжали на Пушкина. А уж с неё на прямую улицу, что упиралась прямо в знаменитую Уярскую гору.
Когда гора оставалась внизу, Огурец - отдохнул всё-таки за мамину торговлю, хорошо поел - сам переходил на лёгкую трясцу, им никто не управлял, он хорошо знал дорогу к дому.
Исключая два года службы в армии, я любил бывать на базаре. В сорок пять лет купил себе машину и уже ни от кого не зависел, когда хотел, тогда и ехал. Просто так: походить, посмотреть, людей послушать. Брал с собой маму, отца. Иногда - бабу Прысю, бабку Ларкину. У них с пенсий копилась копеечка и всегда было желание чего-то купить: иголок, ниток, мыла, дешёвенького ситца на кофточку. Бабка Ларкина была деревенской модисткой.
Нынешние базары стали проще. Поросят по-прежнему привозят Партизанский и Уярские районы, кур и прочую птицу - красноярские перекупщики. Исчезли куда-то большие деревянные балаганы. Вместе них продавцы сами ставят большие палатки, чтобы укрыться от дождя и ветра самим и товары сохранить.
Прежними остались только мясные и молочные ряды. Но и они хиреют. Нет у людей денег на всё дорожающее мясо. Покупателей меньше и меньше. Полупустой нынче Уярский базар.
Анатолий Статейнов,
писатель.
Красноярск.