Любительский перевод детективного романа кубинского писателя Леонардо Падура. Книга 1. Pasado perfecto / Безупречное прошлое (1991)
(Стр. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19 )
-------------------------------------------
Майор Рангель наблюдал за мучительной агонией своей любимой сигары, как смотрят на смерть собаки, которая была его лучшим другом. Вот почему, бросив окурок в пепельницу, он сожалел, что не протянул удовольствие подольше, а вместо этого сделал длительную затяжку, слушая объяснения лейтенанта Марио Конде.
– Увидеть, значит поверить, – таков был его приговор, и он постарался не смотреть на угасание сигары, возможно, чтобы не расстраиваться. – И как такое количество нарушений возможно вместе?
– Мошенничество нынче в моде, Старик. И разве он не был руководителем, которому полностью доверяли? Разве он не был человеком с перспективным будущим? Разве он не был чище и святее святой воды?
– Не будь сейчас саркастичным, потому что это ничего не объясняет...
– Старик, я не понимаю, почему тебя удивляет, что на предприятии так мало контроля. Каждый раз, когда проводится настоящий аудит, повсюду, где бы он ни проводился, обнаруживаются нарушения, которые никто не может объяснить, но которые всегда присутствуют. Или ты уже забыл о миллионере-администраторе из Палаты и о других?
– Ладно, Марио, но дай мне возможность удивиться, хорошо? Всегда хочется думать, что люди не так развращены, как ты говоришь. Рафаэль Морин был идеалом, которому полностью доверяли, и посмотри, что он сделал… Но давай оставим это на потом, сейчас я хочу знать, где скрывается этот парень. Мне нужно знать, чтобы передать дело на рассмотрение министру промышленности.
Конде изучал сухую и потрепанную сигарету «Популярес», которая тлела, табак осыпался с обоих концов и пачка разваливалась на части, но это была его последняя сигарета, и когда он закурил, то наслаждался силой, скрытой в этом дыме.
– Тебе нужно больше людей?
– Нет, дай мне договорить. Послушай, все указывает на то, что, возможно, Рафаэль Морин собирался преподнести сюрприз во время поездки в Барселону в январе. Он собирался исчезнуть там со всеми деньгами, часть из которых уже была застрахована и вложена, и, поскольку он знал, что в данный момент никто документы проверять не будет, возможно, он стал слишком самоуверенным и погорел на ерунде – на выплате суточных и представительских расходов, чтобы иметь деньги на счету, понимаешь? Один из осведомителей Толстяка Контрераса, я имею в виду капитана Контрераса, некий Эль Юма, рассказал, что фотография кого-то ему напоминает, но для уверенности ему нужно было бы увидеть его лично. Так что возможно, что он обменивал доллары на кубинские песо, которые тратил здесь, потому что, по словам Зойлиты, ему нравилось разбрасываться деньгами повсюду.
– От пограничников по-прежнему никаких новостей?
– Там ничего нет, по крайней мере пока, но я думаю, что уже ничего не будет, потому что мне кажется более логичным, что если у него тут столько нарушений, то его уже отправили в лучшую жизнь… И я уверен, что за всем этим стоит Масикес… Потому что в противном случае никто не разберется, что Рафаэль делал с этими бумагами, найденными в его доме. Но все осложнилось, когда Рафаэль узнал, что люди из «Митачи» приезжают на Кубу раньше.
Смотри, вот факс, они приехали 31-го числа утром. Похоже, они были очень заинтересованы в заключении сделки, а когда нужно сделать много чего, китайцы не беспокоятся о рождественских елках и Новом году. И Рафаэль знал, что в этих сделках будут участвовать заместитель министра и, возможно, министр и люди из других компаний. Он понял, что погорит и он скрылся или его убрали от греха подальше. Таким образом, возможность незаконного выезда из страны весьма вероятна, но он не стал бы так поступать, потому что поднялся бы шум повсюду. Представь себе, Старик, он же большая шишка в кубинской экономике. И я абсолютно уверен в том, что Рафаэль не собирался пытаться выбраться с Кубы вплавь на самодельном плоту, он нашел бы более безопасный способ добраться до Майами… Я уверен, что Рафаэль Морин все еще на Кубе.
– А что, если он избежал шумихи, чтобы его счет в Испании не был заморожен? – Майор Рангель протер глаза, и Конде заметил, что он двигается с непривычным для него беспокойством.
– Я думаю, что даже если бы он не хотел поднимать шумиху, люди в Майами подняли бы ее. Более того, время было на его стороне. И он был надежным сотрудником, не так ли?
– Ты уже это говорил.
– Ну, он знал, что никто никогда не додумается до чего-либо подобного, и ему нужно будет только зайти в первый попавшийся банк Майами, чтобы получить наличные. Он полагал, что в течение нескольких дней никто ничего не заподозрит, и что никто никогда не представит себе парня, который регулярно совершает восемь или десять поездок за границу каждый год, убегающим на моторной лодке.
– Да, должно быть, так оно и есть… Но он не забрал документы о выплате суточных. Китаянка их нашла.
– Вот тут у меня не сходится что-то. Я думал, что Масикес положил документы 31-го к полудню, но 31-го к полудню Рафаэль уже держал эти бумаги в своих руках.
– Итак, какова, черт возьми, роль Масикеса во всем этом?
– Вот это я хотел бы выяснить, и я уверен, что он по уши в дерьме. Этот человек знает все или, по крайней мере, главное, потому что когда Маноло брал у него показания, то Масикес нервничал и дергался туда-сюда, словно желая увести разговор в сторону. А сегодня он вел себя совсем иначе: был уверен в себе, как будто нет никаких нарушений; был убежден, что у него не будет проблем, даже если выяснится эта путаница с расходами Рафаэля. Он как будто знал точно, что мы найдем сегодня, завтра и послезавтра. Выглядит так, что после исчезновения Рафаэля он успокоился, так как представить себе не мог, что Рафаэль хранит эти документы дома в сейфе.
– Значит, он в доле с Рафаэлем Морином?
– Нет, он просто сообщник. Как он сказал: «У меня в банке четыре с половиной тысячи долларов, а у Рафаэля – сотни тысяч». – Там есть что-то странное, поэтому мы с Маноло допросим его еще раз, и посмотрим, сможем ли мы выведать у него что-нибудь новое.
Майор встал и подошел к широкому окну своего кабинета. Было всего шесть часов, а в Гаване уже стемнело. С этой высоты открывался вид на деревья, который не впечатлял Конде, он предпочитал неподвижный вид из окна своего кабинета, поэтому не встал со стула.
– Найди для меня этого сукина сына даже из-под земли, – сказал Старик со своей самой ужасной интонацией. Он ненавидел подобные ситуации, чувствовал себя обманутым и раздражался из-за того, что они доходили до него только после того, как совершались такие подлые поступки. – Я позвоню пока министру промышленности, чтобы он решил вопрос с деньгами в Испании и чтобы он что-то придумал, так как это скорее проблема его, чем наша. Но теперь скажи мне кое-что, Марио. Почему такой человек, как Рафаэль Морин, мог совершить подобное?
-----------------------------------------
– Мы опять с визитом. Я думаю, лучше начать все сначала.
– Но что вы хотите, чтобы я вам рассказал, сержант? – ответил вопросом Рене Масикес и посмотрел на вошедшего Конде, который подошел и сел в кресло у окна. Лейтенант закурил сигарету и обменялся взглядом с сержантом: «Давай, нажми на него».
– О чем вы с Морином говорили 31-го числа?
– Я уже говорил вам, про обычные рабочие дела: про хорошее завершение года и отчеты, которые мы должны были представить.
– И вы больше его не видели?
– Нет, я ушел с вечеринки раньше него.
– Что вы знаете о этом мошенничестве?
– Я уже сказал вам, что ничего, сержант. Я и представить себе не мог, что такое может случиться. И я до сих пор не верю в это, я не понимаю, как он мог сделать что-то подобное.
– Какова степень вашего участия в этом?
– Моя? Никакая, сержант. Я простой начальник отдела, который ничего не решает.
Конде затушил свою сигару и встал. Он подошел к столу.
– Ваша невинность очень трогательна, Масикес.
– Но дело в том, что я…
– Не напрягайтесь больше. Что это вам напоминает?
Конде извлек из конверта две фотокопии и положил их на стол перед Масиком. Начальник канцелярии посмотрел на двух полицейских и, наконец, наклонился вперед и оставался в таком положении некоторое время, которое казалось бесконечным: как будто он внезапно стал неспособен читать.
– Лейтенант задал вам вопрос, – напомнил Маноло и взял фотокопии. – Что это вам напоминает?
– Где были эти бумаги?
– Как обычно, я вынужден напомнить, что вопросы задаем мы… Но я пойду вам на встречу. Бумаги хранились в сейфе у Рафаэля Морина. Что означают эти документы, Масикес? – настаивал Маноло и встал между мужчиной и столом.
Рене Масикес поднял взгляд на своего собеседника. Он был растерянным человеком, задумчивым и стареющим библиотекарем. Сержант Мануэль Паласиос выдержал паузу, он знал, что находится в решающей точке допроса, когда задержанный должен определиться между отказом от правды или надеждой на ложь. Но у Масикеса не было выбора.
– Это ловушка Рафаэля, – сказал он. – Я ничего не знаю об этих бумагах. Я никогда в жизни их не видел. Вы сами говорили, что он выступал от моего имени. Вот, это один из примеров.
– Значит, Рафаэль Морин хотел подставить вас?
– Похоже на то.
– Масикес, что мы сможем найти в вашем доме, если произведем обыск?
– В моем доме… Ничего. Обычные вещи, сувениры из-за границы.
– На какие деньги, на представительские расходы?
– Я уже объяснял вам, что на суточных можно сэкономить.
– А когда закрывается крупный бизнес, бонус в натуральной форме разве не выплачивают? Например, машину?
– Но я не закрывал крупных сделок.
– Масикес, вы способны убить человека?
Начальник канцелярии снова поднял глаза, но в его глазах уже не было никакого блеска.
– Что вы имеете в виду?
– Вы способны или нет?
– Нет, конечно, нет.
И он продолжал качать головой, все отрицая.
– Зачем вы приходили на предприятие 31-го числа? Только не рассказывайте нам о кондиционере.
– И что вы хотите, чтобы я вам сказал?
Затем Конде снова прошел к столу и остановился рядом с Масикесом.
– Послушайте, Масикес, у меня нет терпения сержанта. Я расскажу сейчас все, что я думаю о вас, и знаю, все равно так или иначе вы признаетесь сегодня, завтра или послезавтра… Вы мошенник и такой же жулик, как и ваш начальник, но вы более осторожный и обладающий меньшей властью. Мы проверим в Испании валидность этих документов, и, даже, если банк не предоставит информацию, то найти машину проще, чем вы думаете. По какой-то причине, какой я до сих пор не знаю, Рафаэль тщательно хранил эти бумаги, возможно, чтобы обезопасить себя от вас, потому что он знал, что вы следили за ним и его расходами. Рафаэль появится, живой или мертвый, в Испании и в Гренландии, но он объявится, и вы заговорите, но даже если не заговорите, вы по уши в дерьме, Масикес. Запомните это. И чтобы помочь вам мыслить более ясно, вы проведете некоторое время в одиночестве. С сегодняшнего дня вы начнете новую жизнь в полицейском управлении… Сержант, подготовьте документы и попросите Прокуратуру избрать меру пресечения для гражданина Рене Масикеса в виде временного ареста. Который может быть продлен. Увидимся, Масикес.
Марио Конде посмотрел на деревья, который росли вдоль Пасео дель Прадо, очень близко к морю, и задумался. Со стороны залива дул пронизывающий ветер, который заставлял его держать руки в карманах пиджака, но ему нужно было подумать на ходу, затеряться среди людей и скрыть свою парадоксальную радость от победы и разочарование полицейского, довольного тем, что разоблачил зло. Почему Рафаэль Морин мог совершить что-то подобное? Почему он хотел большего, еще большего, гораздо большего? Конде посмотрел на Дворец бракосочетаний и на блестящий черный "Крайслер-57", украшенный воздушными шарами и цветами, который ожидал свадебного выхода молодоженов, которые были молоды и улыбались для традиционной фотографии на лестнице. Он наблюдал за стойкими противниками холода, стоявшими в очереди в пиццерию Прадо, и видел прикрепленные к стволам деревьев объявления о переездах с честными и нечестными предложениями, некоторые искали всего несколько квадратных метров под крышей, чтобы можно было жить.
Он заметил двух парней, которые прошли мимо него, дрожа от холода, и они смотрели на него доброжелательными глазами. Он наблюдал за мирным мулатом, лежащим у фонарного столба, с его внешностью африканца и с безупречными дредами под черным беретом, который ждал, когда подойдет первый иностранец, чтобы предложить пять песо за один доллар: «Мистер, семь за один, братан, и у меня есть трава, все, что угодно», – лишь бы пройти через двери в запретный мир изобилия, вооружившись паспортом. Он наблюдал за уличным фонарем с противоположной стороны улицы, рядом с которым умирала от холода блондинка, накрашенная с вызывающей непристойностью, обещающая быть горячей, даже если пойдет снег. Блондинка, в глазах которой смертный кубинец, такой как Марио Конде, стоил меньше, чем глоток виски, и которая ждала тех же долларов. А её подруга рядом мулатка-африканка предложила ему секс за 30 долларов: совсем юная, спортивного вида, надушенная, привитая от болезней и других напастей, в обмен на доллары. Он наблюдал за мальчиком, который катался на коньках и, перепрыгнув через деревянный ящик, и укатил в темноту.
Он добрался до Центрального парка и почти решил ввязаться в вечные споры о бейсболе, которые бушевали там ежедневно, независимо от температуры, чтобы найти причину для очередного поражения этих засранцев «Индустриадес»: «Черт возьми, чего не хватает этим парням», – он бы крикнул вместо Тощего, который был толстым и неповоротливым, чтобы стоять там и кричать об этом самому. Он наблюдал за огнями отеля «Англия» и полутьмой театра Гарсиа Лорки, за очередью в кинотеатр «Пайрет», за зловонным мраком порталов в центре Астурии и агрессивным уродством квартала Гомес. Он ощущал неудержимое сердцебиение города, который он старался сделать лучше, и он подумал о Тамаре, которая ждала его. А он шел к ней, возможно, чтобы задать ей тот же вопрос, и ничего больше.
Несколько месяцев спустя, когда дело Рафаэля Морина было уже закрыто, а Рене Масикесу вынесли приговор, и Тамара по-прежнему была красива, но смотрела на него своими блестящими глазами, он все еще задавал себе этот вопрос. Он представлял себе печальный образ Рафаэля Морина, эдакого богача из Майами, где его богатство было настолько велико, что даже нельзя было вообразить, и которое никогда не купило бы ему даже за пятьсот тысяч долларов того, что он имел на Кубе, благодаря своей власти заслуживающего доверия блестящего специалиста с карьерным ростом. Но в тот вечер он просто остановился рядом с группой фанатов бейсбола и закурил сигарету. Те громко кричали, пребывая в коллективной релаксации, о том, что менеджер команды был придурком, что звездный питчер был никудышным, а парни Чавес и Урбано, Ла Гуагуа и Лазо были хороши. И тогда он втиснул плечо между двумя огромными черными парнями, разъяренные они подозрительно посмотрели на него: «Этот откуда появился…», – и крикнул в центр толпы:
– Черт возьми, чего им не хватает!..
Он оставил профессиональных ворчунов наедине с их жалобами, перейдя улицу и войдя в облако дыма, засохшей мочи и доколумбовой грязи в дверях Астурийского центра, где парочка пыталась удовлетворить свой пыл за колонной, и, наконец, вбежал в зарешеченные двери бара «Флоридита». Но на двери было написано «Закрыто на ремонт», и он потерял надежду на двойной ром без льда, и возможность посидеть в уголке, который был облюбован еще стариком Хемингуэем, где он и Ава Гарднер скандально целовались, облокотившись на деревянную барную стойку, и где много лет назад Конде раздумывал написать роман о нищете, и где он снова задал бы себе тот же вопрос, чтобы дать себе единственный ответ, который позволил бы ему жить спокойно. Ради чего все это?
– Можно я включу музыку?
– Нет, не сейчас, – сказала она и откинула голову на спинку мягкого дивана, ее глаза устремлены в потолок, и, казалось, ей снова стало очень холодно, она скрестила руки, опустив рукава свитера. Он закурил сигарету и положил спичку в пепельницу из мурановского стекла.
– О чем ты сейчас думаешь? – спрашивает он наконец, повторяя её позу на диване. «Смотрит в потолок», – подумал он.
– О том, что происходит, обо всем, что ты мне рассказал, чего еще ты ожидаешь?
– Ты действительно понятия не имела? Вообще никакого?
– Что мне ответить на это тебе, Марио?
– Но ты могла что-то видеть, что-то заподозрить.
– А что подозревать? Что он купил эту стереосистему, или принес виски, или велосипед для сына? Или купил мне платье за сто пятьдесят долларов? Это подозрительно?
Он подумал: «Ну, да, для неё это обыденное. Для нее все это всегда было обыденным, ведь она родилась в этом доме с этой обстановкой, которая заставляет смотреть на жизнь по-другому, более свободно и менее сложно», – и он задался вопросом: «Не мир ли Тамары свел Рафаэля с ума?», – и он знает ответ.
– Что будет дальше, Марио? – теперь она задала вопрос, ей надоели потолки и тишина, и она оперлась плечом на спинку дивана, поджала ногу под бедро и откинула с лица свою невозмутимую волнистую прядь. Ей хотелось посмотреть на него.
– Две вещи еще должны произойти. Во-первых, Рафаэль должен появиться, живой или мертвый, на Кубе или где бы то ни было. И, во-вторых, Масикес должен рассказать нам все, что он знает. Возможно, это поможет нам найти местонахождение Рафаэля.
– Это землетрясение.
– Да, это похоже на землетрясение – признает он, – все, что небезопасно, падает, и я думаю, что ты чувствуешь то же самое. Но я полагаю, что худшее уже позади. Ты могла ожидать, что Рафаэль переедет в Барселону, заберет эти деньги и скроется?
– Было бы мило. Мы бы переехали жить в Женеву в домик в горах с черепичной крышей.
Она встала и исчезла в столовой. Он ничего не смог с собой поделать и посмотрел ей вслед. Как всегда, он проследил очертания тела, не приспособленного для балета, взгляд коснулся её рук и губ, и воспоминание ранило его, как острый шип, к которому лучше не прикасаться.
«Дом в Женеве, почему в Женеве?» – он разгреб волосы кончиками пальцев и подумал, что начал лысеть. Он вдруг встал с дивана и поискал среди пластинок что-нибудь, что заставило бы его почувствовать себя лучше. «Вот оно», – сказал он себе, когда нашел пластинку Сары Вогам «Walkman Jazz», поставил её на проигрыватель и убавил громкость, чтобы эта замечательная певица спела для него.
Тамара вернулась под мрачный и горячий голос Сары Вогам, она принесла два стакана.
– Давай допьем запасы: виски из погребов Рафаэля Морина, – сказала она и протянула ему стакан. Она вернулась на диван и сделала первый глоток, как опытный моряк.
– Я знаю, что ты чувствуешь. Это нелегко для тебя, но ты не виновата, а я тем более. Я бы хотел, чтобы этого никогда не произошло, и Рафаэль был тем, кем его все считали, и я не был замешан ни в чем.
– Ты о чем-то жалеешь? – выпалила она. Жара спала и она закатала рукава джемпера до локтя, затем сделала еще глоток.
– Я ни о чем не жалею, но речь не обо мне.
– Тогда не говори вместо меня. Если Рафаэль украл эти деньги, пусть он за это заплатит, его никто не заставлял. И он никогда ни о чем никого не просил, и это известно, Марио Конде. Я думала, ты знаешь меня лучше. Я не чувствую себя виноватой, и мне нравилось пользовать всем этим, всем бы понравилось. Не жди, что я признаюсь и раскаюсь.
– Я уже понял, что плохо знаю тебя.
Сара Вогам пела свою лучшую песню про то, как сбежать в волшебный мир страны Оз, и ему казалось, что он не может смолчать, что ему лучше разок высказаться… и говорить, говорить…
– Ты сейчас думаешь, что я плохая, так как знаю столько всего про него, но я скажу тебе «нет», все это чушь собачья и мой муж на это неспособен. Что мне сделать? Заплакать? Так принято делать в таких случаях, верно? Но у меня нет призвания актрисы и я не многострадальная эгоистка, как ты. Я бы предпочла, чтобы ничего этого не случилось, это правда, но знаешь ли ты, что значит иметь чистую совесть?
– Я уже не помню.
– А я знаю, на случай, если ты не знал или вообразил что-то другое. Я уже говорила тебе на днях: Рафаэль брал то, что ему позволяли или причиталось; все знали, что он привозил вещи из путешествий и это было нормально. Все это знали, и я больше не хочу об этом говорить, если только ты не захочешь меня допросить, но и тогда я не скажу ни слова, по крайней мере, тебе.
Он улыбнулся и тоже вернулся на диван. Он сел очень близко к ней, коснулся колена женщины и потом осмелился медленно положить руку ей на бедро, он испугался, вдруг она может ускользнуть от него, но она все еще там, под его рукой, и он обнимал её, обнаруживая легкую дрожь, хорошо скрытую под кожей. Он посмотрел ей в глаза и увидел блестящую влагу, которая превратилась в слезу, скатываясь с ресницы и стекая по носу Тамары, и он понял, что готов на все, только бы не видеть, как она плачет. Она положила голову на плечо Конде, и он понял, что она плачет тихим усталым плачем, но уже без ярости.
– По правде говоря, я ожидала, что это произойдет. Это или что-то в этом роде, потому что Рафаэль мечтал о большем и играл, чувствуя себя могущественным руководителем. Я думаю, он воображал себя первым кубинским бизнесменом или что-то в этом роде… Но я тоже привыкла жить легко, чтобы было все и чтобы все было удобно, чтобы он вел дела с друзьями, а я не работала в социальной службе, и каникулы проводила в Варадеро и все такое. И я боялась изменить свою жизнь, хотя, по-моему, я давно уже не была в него влюблена, и когда он уезжал в путешествия, мне нравилось оставаться наедине с сыном здесь, в доме, не думая о нем. Он приходил поздно, говорил мне, что устал и ложился спать, или запирался в библиотеку, чтобы написать свои отчеты. Я знаю, что некоторое время назад он встречался с другими женщинами, и в этом он не мог меня обмануть, но я боялась нарушить уклад жизни, которая меня устраивала. Но то, что у нас было с тобой, я не делала ни с кем и никогда.
Он не видел ее глаз, скрытых за непокорной прядью, но знал, что она перестала плакать. Она допила виски, и он повторил за ней, затем она встала: «О боже», – воскликнула она и вернулась в кухню, а он остался с ощущением её тепла на своей ладони, которое он украл у Тамары. Теперь он знал, что может лечь в постель с этой женщиной, которая сводила его с ума последние семнадцать лет, и он поставил свой стакан на стеклянный столик, забыл о сигарете, горящей в пепельнице из мурановского стекла, и бросил пистолет на диванную подушку. Он почувствовал, что готов к этому, и прошел в кухню следом за ней.
(Продолжение следует...)
Фото - Гавана