Представьте, что мир пошёл по другому пути.
Автор.
В канун Нового года мой хороший друг и даже приятель, господин Мостовский, давал приём. Когда дамы устали от танцев, а господа перешли от шампанского к анисовой водке, некто Шредербохер поведал нам такую историю…
* * *
Случилось это, в году две тысячи не помню каком, зимой. Постоянные дожди сменялись лютыми морозами с метелью, а милостивые государи, по такому случаю, всё чаще сидели на квартирах или зимних дачах. Да и китаянка ударила с новой силой.
Довелось мне с новыми фильтрами хаживать в гости к механику Зистерсу. Вам это имя сейчас ничего не скажет, но на пересечении Водопроводной и Тухеса, это был высочайший ум, пред которым сам Менделеев меркнет.
Как и сейчас, Зистерс давал замечательный приём, было всё, даже икра сибаса*. Вкусный он, шельмец.
К своему стыду, из-за длительного сидения дома, я набрал пару лишних фунтов и с трудом входил в свои парадные брюки. Шинель ещё держалась. Наевшись в гостях до отвала и напившись до чертей, я в благом расположении духа двинулся к себе на квартиру. По дороге хвать, а пуговица, которой брюки держать должно, взяла и просвистела, как из мушкета. Шинель оказалась последним бастионом перед полным оголением. Дабы не вышло казуса, и прохожим не пришлось наблюдать исподнее, я двинулся домой мелким шагом.
Жил я тогда на Староконной, в новом высотном доме с подъёмным механизмом, или, как сейчас стало модно говорить, лифтом. К моему счастью, я был уже почти у апартаментов, когда случилась оказия, и дошёл без происшествий.
Но стоило мне войти в узкую комнатку подъёмника, как за мной тут же проследовала дочка моего соседа, купца Плюгавина. Девица, надо сказать, красотою лепа, глаза, как яблоки, грудь только налилась, хотя и был уже девятнадцатый год. Носик, как у Миневры, ручки, словно струны арфы. На ней было прекрасное соболиное манто, а в руках умофон, сникаркерс, коук , жареный развесной картофель и маленький ключик от их квартиры.
Девица поздоровалась и нажала клавишу нашего с её отцом этажа.
Господа, вы должны понимать, что и без того разгорячённый, я не мог не отреагировать на появление прелестницы, а тут ещё и недоразумение. Умудрилась она ключик на пол уронить и, теряя части своей ноши, пробовала его поднять. Сделав поворот на все сто восемьдесят градусов её меховая шапка уже почти упиралась мне в причиндал. Тогда-то кровь взбурлила, и я, сам того не ведая, изъявил желание помочь прекрасной даме. Но не рассчитал сил.
Поднял ногу, брюки, до того момента удерживаемые шинелью, упали. А двери творения господина Отиса** разъехались, на площадке стоял отец девицы, ожидавший её возвращения из училища.
Несколько мгновений мы все пребывали в оцепенении, подобно соляным столбам. Первым вышел из себя господин Плюгавин. Что он только не кричал , по матери меня обзывая. Выбросив дщерь из лифта и стараясь надеть на меня отказывавшиеся держаться брюки, он едва сдерживал гнев вымещая его на рассыпавшемся картофеле, на непослушных штанах и моём чутком слухе.
Его надобно понять прежде, чем решать о нём что-то плохое.
Невинная дочь должна вернуться из института, но открывается дверь, она стоит на коленях перед великовозрастным соседом, портки которого вдобавок сняты, а из кальсон выглядывает шлагбаум. Поднятый, согласно всем биологическим законам.
Положение усугубляла моя неспособность объяснить, что девица невиновна, но разгневанный отец слушать меня не хотел, да и не понял бы. Пьян я был, господа.
В конце концов, сдавшись в попытке натянуть на меня брюки, доселе уважаемый сосед плюнул мне в лицо, ещё раз грязно выругался, схватил плачущую горькими слезами в стороне дочь, и уволок ея в свою квартиру.
Ошарашенный сим казусом, но не готовый к выяснениям, я проследовал в свои апартаменты. Спать хотелось, жуть. Только одел ночную рубашку, как ко мне гневно постучали.
Готовясь к объяснению, может даже на шпагах, я приоткрыл засов. Не успел этого сделать, как, подобно вратам Берлина в одна тысяча девятьсот сорок пятом году, дверь слетела с петель, на грудь мне была брошена соседская дочь, позади которой возвышался её отец, вслед за ней влетело несколько чемоданов, котомок и шляпных картонок. Я не подозревал способности моего соседа переносить в одной только деснице столько вещей сразу, даже порадовался, что он не имел чести атаковать кулаком по носу ещё в лифте.
Последним аккордом этой трагикомической пьесы стала пачка векселей влетевших мне в лицо.
– Платите теперь вы, сударь, долги за бескрайние платья, шубы и её обучение, – бросил вслед рассыпавшимся бумагам купец.
– А тебя, пока в паспорте штампа стоять не будет, видеть не желаю. – заявил он дочери, козырнул и скрылся за своими дверьми.
Такого я, признаться, не ожидал. Девица тоже. В слезах она бросилась к родительским дверям, умоляя пустить обратно.Так прошёл час. Протрезвев, я собрал бумаги, аккуратно расставил в приходной пожитки несчастной и вернул на подобающее место дверь. Стоит ли говорить, что сон, как рукой сняло.
Всё это время Елизавета, так звали дочь соседа, причитала у дверей родителя. Мне всё жальче было на неё смотреть. Ведь в этом её несчастье, право, только моя вина. И маленькая доля младой рассеянности.
– Пойдёмте, Елизавета Кузьминична, я велю постелить Вам в гостевой
– Оставьте, господин Шредербохер, разве вы мало горя мне причинили? Если я пойду, мой батюшка безвозвратно уверится, что я виновна.
По здравому размышлению, правда оставалась за ней, пока она не примет наказания и не останется со мной.
Я постучал в двери соседа. Он не открывал. Я заколотил громче. На что услышал:
– Господа, я вас не знаю. Если вы продолжите ломиться в дверь, у меня не останется выбора. Я воспользуюсь своим законным правом*** и пристрелю разбойников на месте. Учтите, господа, револьвер у меня при себе.
Отринутая дочь пуще прежнего зарыдала, но ненадолго. Затихнув, она начала сползать на пол. Подхватив девицу на руки, как первую жену тридцать лет назад, я испытал целое море приятных воспоминаний. По чести сказать, все чаяния из лифта на мгновение вернулись. Но и тогда, и сейчас, оставаясь честным человеком, я не стану пенять на беспомощность ближнего или ближней, дабы воспользоваться правом сильного, чего бы это ни касалось. Друзья не раз корили меня за это мягкосердечие.
Позвав прислугу, я приказал стелить постель в гостевой.
– Ваше благородие, может лучше в опочивальне? – странно щерясь, спросил дворецкий.
Я завёл его, когда мода на английские дома снова вернулась, несмотря на военную гонку.
– Ты что себе позволяешь, это дочь соседа нашего. Волею судьбы и странного казуса, она оказалась отринута из отцовского дома.
Девица страдальчески застонала у меня на руках
Тихон пожал плечами и направился в гостевую. Аккуратно, как перо голубки, я нёс молодую особу и сам молодел. Волна жара и далёких воспоминаний гладила нежным опахалом.
Тихон говорил медленно, работал быстро, за это я всегда ему и платил.
И в тот раз он не сплоховал. За минуту подготовил кровать. Когда я уложил и заботливо укрыл гостью пуховым одеялом, Тихон продолжил:
– Зря вы это, барин, видел я, как именно она отринута была. Ну чего греха таить, лакомая ведь, – глаза Тихона сладострастно заблестели, – давно думал, куда вы смотрите. А вы, благородие, оказались не лыком шиты, да не пальцем деланы, нашли как. Никогда б не подумал, что вы её в лифте пользуете.
Я оказался в положении Конандойлевского полковника Шолто. Мои слова подвергал сомнению даже самый верный слуга.
Тут-то меня и осенило. Случившееся на пороге, не результат одного мгновения, это произошло из-за долгого заблуждения. Явно, что не только Тихон заблуждался.
Верно и сосед мой был такого же мнения. От чего он ждал дочь у лифта, как жандарм в засаде. У неё был свой ключ. Я выглянул в окно, и тут меня осенило вторично. На снегу у парадной было две вереницы, уже довольно сильно присыпанных, следов. Я, в своём пьяном забытье и заботе о брюках, не заметил, что девица шла рядом и не по воле случая протиснулась в лифт сразу за мной.
“Но он же порядочный и разумный человек, должен понимать, что институт кончается поздно, на улице пустынно. А дочь, узнав добродушного соседа, пошла вслед за мной. Хоть как, но безопаснее” – мысленно рассуждал я.
Но револьвер всплыл в памяти весьма нешуточной угрозой.
– Так Тихон, – провозгласил я, закрывая дверь гостевой комнаты, – если сунешься к ней, то пеняй на себя.
– Сам знаю, барин, она же пред Отцом небесным Ваша.
– Надеюсь, ты внемлил моему наказу.
Поразмыслив ещё миг, чувствуя, как заходится усталое сердце, я спросил слугу:
– Вот с чего ты, черт тебя дери, это взял?
– Барин, да даже если бы и в первый раз это у вас было. В хмелю, всяк поймёт. Но разве не видели вы, как она на Вас смотрит?
Тут меня осенило в третий раз, но я повторил вопрос:
– Мало ли, как смотрит кто на кого, это ещё не означает, что у них что-то есть или они могут быть вместе.
– Воля ваша, благородие, но не упустите своё. Хотя, вы уже не упустили.
“Утро вечера мудренее” – заключил я про себя, махнул рукой и пошёл спать.
Снилось мне, что скачу на вороном коне, да по сугробам, сзади палят, а я машу шашкой окропляя чей-то голубой кровью девственно чистый снег.
Проснулся я от шума из приходной.
– Что там, Тихон?
– Воля Ваша, барин, но сосед ваш, купец, изволили отбыть, надо полагать, на дачу. Целый обоз саней у ворот стоит.
– Что ж ты дурень ждал, почему не разбудил? – закричал я на дворецкого, который любому покажется денщиком после такого. Вскочив с кровати, я ринулся к окну, только чтобы узреть, уносящиеся за угол сани. На снегу был Содом от следов людей, коней и саней.
“На голову болен, что ли, сосед мой, – пронеслась залётная мысль, – кони то на что, если у ворот десяток снегоходов”.
Это многое бы объяснило. В груди заломило от жалости к несчастной покинутой деве:
“Что же она перенесла в доме такого человека?”
Вспомнив, я направился в гостевую. А там – она. Ночью переоделась в подобающее сну одеяние. От разбросанных по подушке волос мне опять захотелось вскочить на коня, и шашкой рубить во все стороны, лишь бы ей хорошо сделать.
Залюбовавшись, я заметил, что на туалетном столике присутствует пустой стакан из-под молока и блюдечко с хлебными крошками. Всё с моей кухни. Взяв это, я направился за дверь.
– Ты что, окаянный, за сударыней не поухаживал, – напустился я шёпотом на шельму под дверью, – на, вот, держи. Да вымой. Когда прачка приходит? Чтобы выстирала её платье. Поживёт она ещё у меня.
– Барин, пуркуа па? Но вы же сами под страхом кары велели не соваться к ней. Я был тих и нем, когда она копалась в вещах в приходной, а потом ещё и на кухне. Она вообще меня не видела. И да, ваше благородие, ай вы не промах. Не даром о вас вся дворня говорит.
– Что говорит?
– Да то и говорит. – подмигнул Тихон.
– Я тебе сейчас задам, – с напускным гневом проговорил я.
Пройдя в салон, я обратил внимание на ажурные неоновые часы. Было уже восемь утра. Пора будить гостью. Институт как-никак.
Но тут со стороны гостевой послышался шорох. С горьким видом, уткнувшись в умофон, девица проследовала к двери в парадную, даже не поздоровавшись со мной.
– Вы собираетесь молчать? – нахмурился я.
– Простите, мсье, но мне нечего вам говорить. Я благодарна за приют, но более жизни нет. Остался только выбор, в море броситься или под паровоз, подобно Анне Карениной, лечь.
– Я вам так противен?
– Вы мне омерзительны. Простите, я не могу лгать. Но это не самое страшное, я бы могла вас стерпеть, если бы ещё не выяснилось, какого мнения обо мне мой родной батюшка.
Она не сдержалась и зарыдала.
Я подошёл к ней и по-отечески обнял за плечи.
– Полно те, дитя, я уговорю Вашего отца сменить гнев на милость. В этом досадном недоразумении ничьей вины нет. Лишь совпадение, с моим туалетом случилась неловкость, а вы в этот момент уронили свой ключ.
Она оторвала заплаканные щеки от моей груди и с надеждой посмотрела в глаза.
– Вы правда это можете? И вы откажетесь от такой лёгкой добычи? – едва слышно залепетала она.
– Вы явно меня не поняли, сударыня. Вы мне не добыча, вы гостья и вольны распоряжаться в этом доме всем, как в своём.
Она опять упала мне на грудь, но в этот раз обняла в ответ.
Ах эти тёплые объятия. Я так давно их не испытывал, что сомкнул свои, подобно стальным клещам. Елизавета не отстранилась.
Около пяти минут так и простояли.
Отерев щеки и глаза, девица тихо, но уже не скорбно, сказала:
– Я готова пожить у вас, пока вы не разрешите этот скандал.
Она легко поцеловала меня в щёку и упорхнула за порог.
Вот тут на меня накатила ревность. Я представил, что ей, моей, может встретиться десть, а то и дюжина молодых и бравых мужчин. Что любому стоит только пальцем поманить, она уйдёт от меня за тридевять земель. А там и отец может поменять отношение, и забрать её у меня.
Окончание следует...
--------------------
*сибас – лаврак обыкновенный, промысловая хищная рыба. В одних странах деликатес, в других дешёвая закуска.
**Элиша Грейвс Отис (1811 -1861) – изобретатель современнного лифта и основатель компании Otis Elevator Company.В дореволюционных источниках часто говорят “машина Отиса”, элеватор или лифт прижилось не сразу.
***В дореволюционной России было свободное ношение и продажа оружия. Револьвер считался городским способом самообороны.
Автор: AlekseyM
Источник: https://litbes.com/concourse/splash-pool-1-32/
Больше хороших рассказов здесь: https://litbes.com/
Делитесь мнением о прочитанном, ставьте лайки, подписывайтесь на наш канал. Ждём авторов и читателей в Беседке!
#фантастика #рассказ @litbes #литературная беседка #фэнтези #рыцари и дракон #жизнь #юмор #смешные рассказы #книги #чтение #романы #рассказы о любви #проза #читать #что почитать #книги бесплатно #бесплатные рассказы #дом #сын #дерево #главные ценности жизни #мир