Любительский перевод детективного романа кубинского писателя Леонардо Падура.
Автор книг практически неизвестен русскоязычному читателю, но в латиноамериканских странах серия книг про детектива Марио Конде относится к классике детективного жанра.
Книга 2. Vientos de Cuaresma / Ветры Великого Поста (1994)
(Стр. 1, 2, 3, 4...)
------------------------------------------------------------
От Автора
Вместе с романом "Идеальное прошлое" родился главный герой моих книг - лейтенант полиции Марио Конде. Однажды вечером, полтора года спустя после того, как первый роман был опубликован, мне почудилось, что Конде прошептал мне на ухо: "Почему бы нам не написать больше романов?", - и мне это показалось хорошей идеей. И мы с моим героем задумали тетралогию романов "Четыре сезона в Гаване": зима - Идеальное прошлое; весна - Ветры Великого Поста; лето - Маски; осень - Осенний пейзаж. Мы закончили сочинять осенью 1997 года, за несколько дней до моего с Конде дня рождения, потому что мы действительно родились в один и тот же день, но в разные годы.
Этим признанием я хочу отметить только две момента: что я обязан Конде (литературному, а не реальному персонажу) удачей провести годы моей жизни, следя за каждым его приключением; и что его истории, как я всегда подчеркиваю, являются вымышленными, хотя они весьма похожи на некоторые описания реальности.
Пролог
В весенние дни, когда на Кубе дуют теплые южные ветры, совпадающие с Великим Постом, лейтенанту Марио Конде поручили сложное расследование. Молодая учительница химии из той же школы, где много лет назад учился Конде, была обнаружена убитой в своей квартире, в которой также обнаружены следы запрещенных веществ. Расследуя жизнь учительницы, имеющей идеальный послужной список, Конде попадает в мир преступности, раскрывая темную сторону современного кубинского общества. Конде влюбляется в красивую и загадочную женщину, переживает счастливые времена, не представляя себе разрушительного исхода этой любовной истории.
Эпиграф
Он знает и тайну, и то, что более скрыто. (Коран)
Весна 1989 года
Это была Пепельная среда – первый день Великого Поста, и с присущей вечности пунктуальностью сухой и удушливый ветер, словно посланный прямо из пустыни, чтобы напомнить о жертве Мессии, проник в квартал Кальзада и принес с собой грязь и страдания. Песок карьеров и застарелая ненависть смешались с обидами, страхами и отходами консервных банок, последние сухие листья зимы разлетелись вдребезги вместе с застарелыми запахами, а весенние птицы исчезли, словно предчувствуя землетрясение. Вечерний свет застило облако пыли, и любой вздох стал сознательным и болезненным упражнением.
Стоя на пороге своего дома, Марио Конде наблюдал последствия апокалиптического шторма: пустые улицы, запертые двери, поваленные деревья, окрестности, словно охваченные жестокой войной, и ему пришла в голову мысль, что за закрытыми дверями могут бушевать ураганы страстей столь же разрушительные, как уличный ветер. Затем он почувствовал, как внутри него начинает нарастать предсказуемая волна жажды и меланхолии, также подогреваемая теплым ветерком. Он расстегнул рубашку и шагнул к тротуару. Он знал, что отсутствие планов на приближающийся вечер и сухость в горле могут быть делом рук высшей силы, способной вершить его судьбу между бесконечной жаждой и непобедимым одиночеством. Стоя лицом к ветру и чувствуя, как пыль разъедает его кожу, он смирился с мыслью о том, что в этом ветре, который дул каждую весну, должно быть нечто проклятое от бури Армагеддона, чтобы напомнить смертным о вознесении сына человеческого во время самого драматического события там, в Иерусалиме.
Он дышал до тех пор, пока не почувствовал, как его легкие сжались под тяжестью грязи и сажи, и когда он понял, что заплатил сполна страданиями за это откровенное самоистязание, то вернулся под навес подъезда и снял рубашку. Чувство сухости в горле стало намного сильнее, в то время как уверенность в одиночестве улетучилась, и уже не отдавалось так в каждом уголке его тела. Одиночество простиралось, как будто кровь текла по венам.
«У тебя дьявольская память», – всегда говорил ему Тощий Карлос, но Великий Пост и одиночество неизбежно навевали на Конде воспоминания. Этот ветер принес черные пески и обломки его памяти, как сухие листья его умершей любви, и горькое чувство вины с настойчивостью, более извращенной, чем сорокадневная жажда в пустыне.
«К черту этот ветер», – сказал он себе, решив, что не будет больше впадать в меланхолию, потому что ему известно противоядие: бутылка рома и женщина – чем распутнее, тем лучше, были мгновенным и идеальным лекарством от этой депрессии, смешанной с обволакивающей его мистикой.
Он подумал, что с ромом можно что-то исправить, хотя бы то, что в рамках закона. Труднее всего было сочетать ром с той невероятной женщиной, которую он встретил тремя днями ранее, и которая вызывала у него прилив надежд и разочарований. Все началось в воскресенье, после обеда в доме Тощего, который уже не был худым, и убежденности в том, что Хосефина заключила сделку с дьяволом. Только этот мясник с адским прозвищем мог способствовать греху обжорства, в который их ввергла мать его друга, невероятно, но факт.
– Рагу по-мадридски, почти такое, каким и должно быть», – объяснила женщина, когда пригласила их в столовую, где уже стояли тарелки с бульоном и многообещающее блюдо с сочными кусочками мяса и нутом. – Моя мать была астурийкой, но она всегда готовила по-мадридски. Дело вкуса, понимаете? Но проблема в том, что помимо соленых свиных ножек, кусочка курицы, бекона, колбасы чоризо, кровяной колбасы, картофеля, овощей и нута, в нем также должна быть зеленая фасоль и большая кость от коровьего колена, вот именно это я не смогла достать. Хотя на вкус это вкусно, не так ли? – спросила она риторически и самодовольно, к искреннему изумлению своего сына и Конде, которые набросились на еду, кивая с первой ложки: да, это было очень вкусно, несмотря на незначительные упущения, о которых сожалела Хосефина.
– Чертовски вкусно, – сказал один.
– Эй, оставь немного для других, – предупредил другой.
- А этот кусочек мой, – запротестовал первый.
– Я лопну, – признался другой.
После того невообразимого обеда у них закрывались глаза и отяжелели руки, после чего само собой хотелось заснуть, но Тощий настоял на том, чтобы посидеть перед телевизором и на десерт посмотреть пару матчей по бейсболу. Команда из Гаваны, наконец, провела сезон так, как должна была, и дух победы витал в воздухе после каждой игры этой команды, даже когда это была лишь трансляция по радио. Он следил за судьбой чемпионата с преданностью, которую мог проявить только такой человек, как он, ужасно оптимистичный, особенно с учетом того, что в последний раз эта команда выигрывала в далеком 1976 году, тогда даже игроки на поле казались более романтичными, искренними и счастливыми.
– Мне пора идти, – сказал Конде, в конце подавив зевок, от которого затряслось все его тело. – Только не умри от разочарования, друг, когда в итоге эти парни продуют, потому что они проиграли все матчи, вспомни прошлый год.
– Я всегда говорил, что ты засранец, но мне нравится видеть тебя таким: в хорошем настроении и радостным, – и Тощий указал на него пальцем. – Но ты весьма упрям. В этом году они обязательно победят.
– Ладно, только не жалуйся мне потом, и что я тебя не предупреждал. Все равно мне надо написать отчет, чтобы закрыть дело, я каждый день откладываю это на завтра. Помни, что я пролетарий…
– Да ни хрена ты не понимаешь. Сегодня воскресенье. Послушай, парень, сегодня выступят Вэлли и Дюк, это же проще простого, – сказал он и вопросительно посмотрел на Конде, – А ты врешь, и собираешься заняться чем-то другим.
– Хотелось бы, – вздохнул Конде, ненавидевший безмятежные воскресные вечера. Ему всегда казалось, что лучше всего их характеризовал его друг-писатель Мики Красавчик: «Нет ничего более странного, чем воскресный день – вялый и нудный». – Хотелось бы, – повторил он и встал за инвалидным креслом, в котором его друг жил почти десять лет, и отвез его в гостиную.
– Почему бы тебе не купить бутылку и не зайти вечером? –предложил тогда Тощий Карлос.
– Я на мели, друг.
– Возьми деньги с тумбочки.
– Слушай, мне завтра рано утром на работу, – попытался возразить Конде, посмотрев в направлении указующего перста своего друга, показывающего на место нахождения денег. После чего зевок сменился улыбкой, и тогда он понял, что отпираться бесполезно и лучше сдаться.
– Ну, я не знаю, дай подумать. Я приду вечером, если достану ром, – и он все еще боролся, пытаясь спасти хоть что-то из своего загнанного с угол упорства. – Ладно, я принесу. Ну я пошел.
– Не покупай дешевое пойло, – предупредил его Карлос, и Конде, уже в коридоре, крикнул:
– Восток – чемпион! – и побежал, чтобы не слышать оскорблений, которые полились ему вслед.
Он вышел в предвечернюю духоту с затуманенными глазами, прикидывая куда податься. «Направо» – подумал он, взвешивая долг и насущные потребности своего тела: написать отчет или поспать, хотя он уже знал, что вердикт им вынесен в пользу сна после мадридского рагу. «Сон», – пробормотал он, когда поворачивал за угол в поисках улицы «10-го октября» в квартале Кальзада.
Он ощутил её существование еще до того, как увидел воочию. Это ощущение почти никогда не подводило его: садился ли он в машину, заходил ли он в магазин, приходил ли он в офис, даже в полутьме кинотеатра, Конде действовал на уровне инстинкта и убеждался в эффективности. Животный инстинкт всегда направлял его взгляд на фигуру самой красивой женщины из присутствующих, как будто стремление к красоте было частью его жизненных потребностей. И сейчас её эстетический магнетизм, способный пробудить его влечение, не мог не сработать. В лучах солнца женщина предстала перед ним как видение из другого мира: волосы рыжие, светлые, вьющиеся и мягкие; ноги представляют собой две коринфские колонны, увенчанные округлыми бедрами и едва прикрытые обрезанными и потертыми голубыми джинсами; лицо, покрасневшее от жары, наполовину скрытое темными очками с круглыми стеклами, под которыми он увидел пухлый рот жизнерадостный и манящий, порождающий немыслимые фантазии.
«Как же она хороша», – сказал он себе. – «Она как будто возникла из солнечного света, горячая и созданная в соответствии с первобытными инстинктами». Уже давно Конде не застывал посреди улицы при виде женщины, годы сделали его медлительным и слишком рассудительным, но внезапно он почувствовал, что в его желудке, прямо под слоями рагу по-мадридски, что-то ёкнуло, и волны, всколыхнувшие его, заставили его прислониться сзади к автомобилю. Еще раз взглянув на ее стройные бедра, как у бегуньи на дистанции, Конде понял причину почему она загорала на пустынной улице: спущенное колесо и гидравлический домкрат, лежащий на обочине, объяснили отчаяние, которое он увидел на её лице. Когда она сняла очки и с потрясающей элегантностью вытерла пот с лица, Конде потребовал про себя: «Даже не вздумай». Но превозмогая свою лень и робость, подошел к женщине, поздоровался с ней так смело, как только мог:
– Я могу тебе помочь?
Её улыбка могла отплатить за любую жертву, включая публичное принесение в жертву сиесты. Рот приоткрылся, и Конде только успел подумать: «Она собой затмила солнечный свет».
– В самом деле? – она колебалась мгновение, но только мгновение. – Я поехала на заправку, и вот… посмотри на это, – посетовала она, показывая испачканными руками на пробитое колесо.
– Гайки сильно затянуты? – спросил он. Ему нужно было что-то сказать, и он неуклюже попытался выглядеть мастерски при установке домкрата.
Она присела рядом с ним, жестом желая выразить свою моральную поддержку, и Конде увидел, как капля пота скатилась по убийственному изгибу ее шеи и в декольте под блузку, увлажненную её потом, и без сомнения там не было нижнего белья. От нее исходил аромат роковой женщины, и первобытный инстинкт настойчиво предупреждал Конде, как он не старался скрыть это. «Кто бы мог подумать, что ты способен на такое, Марио Конде?»
Конде еще раз смог убедился в причине своей вечно низкой школьной оценки по ручному труду и трудовому воспитанию. Ему потребовалось полчаса, чтобы заменить пробитое колесо, но за это время он узнал, что гайки закручиваются слева направо, а не наоборот, что ее зовут Карина, ей двадцать восемь лет, она инженер, она разведена и живет со своей матерью и странноватым братом музыкантом рок-группы «Мутанты». Еще он понял, что на гаечный ключ надо нажимать ногой, и что завтра утром очень рано она поедет на этой своей машине в Матансас с технической комиссией, чтобы проработать до пятницы на заводе по производству удобрений. И да, парень, она прожила всю свою жизнь в этом доме напротив, несмотря на то, что Конде вот уже двадцать лет почти каждый день проезжал мимо по этой самой улице. И еще однажды она прочитала что-то из Сэлинджера, что показалось ему невероятным, и он даже подумал: «Как мило и трогательно». И вдобавок он также понял, что замена пробитого колеса может быть одной из самых сложных задач в мире.
Благодарность Карины была бурной и радостной, после чего она предложила ему поехать с ней на заправку, а потом она подвезет его до дома. «Посмотри, как ты вспотел, у тебя даже лицо блестит», – сказала она, и Конде почувствовал, как его маленькое сердечко дрогнуло при этих словах от этой нежданной женщины, которая умела смеяться и говорила медленно, с притягательной сладостью.
Ближе к вечеру и после того, как они отстояли очередь за бензином, он уже знал, что это мама Карины прикрепила листок с благословением к заднему стеклу машины, немного поболтав о пробитых колесах, о жаре и ветрах в Великий Пост и, выпив кофе в доме Конде, они договорились, что она позвонит ему, как только вернется из Матансаса, чтобы вернуть ему книгу. «Фрэнни и Зуи – это лучшее, что написал Сэлинджер», – пояснил ей Конде, не сумев сдержать своего ликования, когда вручал ей книгу, которую он никогда никому не одалживал с тех пор, как стащил ее из университетской библиотеки. Это ведь дало бы им новый повод для того, чтобы встретиться и поболтать. Не так ли?
Конде ни на секунду не отрывал от нее взгляда и, хотя честно признался себе, что девушка не так красива, как он подумал в начале знакомства: на самом деле у нее был слишком пухлый рот, опущенные глаза казались грустными, и не такой уж упругий зад, как он критически оценил, но он был впечатлен её постоянной жизнерадостностью и неожиданной способностью посреди улицы, после обеда и под убийственным солнцем пробудить в нем спавший мужской инстинкт.
Затем Карина согласилась на вторую чашку кофе, и пришло откровение, которое окончательно свело Конде с ума.
– Мой отец приучил меня пить кофе, – сказала она и посмотрела на него. – Я могу пить кофе весь день, в любом количестве.
– И чему он еще научил тебя?
Она улыбнулась и покачала головой, словно отгоняя мысли и воспоминания.
– Он научил меня всему, что знал, даже игре на саксофоне.
– Саксофон? – почти закричал он, не веря своим ушам. – Ты играешь на саксофоне?
– Ну, я ни в коем случае не музыкант. Просто я умею дуть, как говорят джазмены. Он любил джаз и играл со многими людьми, с Фрэнком Эмилио, с Качао, с Фелипе Дульсайдесом, представителями старой гвардии…
Конде почти не слышал, как она рассказывала о своем отце, о трио, квинтетах и септетах, в которых он время от времени играл, о джем-сейшенах в Гроте, Лас-Вегасе и Копа Руме. Ему даже не нужно было закрывать глаза, чтобы представить Карину с мундштуком саксофона между губами и изгибом инструмента, танцующего между ее ног. «Эта женщина настоящая?» – усомнился он.
– А ты любишь джаз? – спросила она.
– Это то, без чего я не могу жить, – ответил он, раскрывая объятия, чтобы показать безмерность этой страсти. Она улыбнулась, соглашаясь с таким преувеличением.
– Ну что ж, мне пора идти. Нужно все подготовить к завтрашнему дню.
– Так ты звонишь мне? – и голос Конде граничил с мольбой.
– Обязательно, как только вернусь.
Конде закурил сигарету, наполняя себя дымом, чтобы набраться смелости для решающего шага.
– Что ты имела в виду, говоря «разведена»? – выпалил он с видом недоучившегося ученика.
– Поищи в словаре, – парировала она, улыбаясь и снова покачивая головой. Затем она взяла ключи от машины и направилась к двери. Конде шел за ней до самого тротуара.
– Спасибо за все, Марио, – сказала она и, немного подумав, добавила, – Слушай, но ты так ничего и не рассказал мне о себе.
– Я полицейский, – сказал он и скрестил руки, как будто этот жест был необходимым дополнением к его откровению.
Карина посмотрела на него и слегка прикусила губу, прежде чем спросить, недоверчиво:
– Из канадской конной полиции или из Скотленд-Ярда? Я так и знала, что ты врешь, – сказала она, оперлась на скрещенные руки Конде и поцеловала его в щеку. – Пока, полицейский.
А лейтенант-следователь Марио Конде не переставал улыбаться даже после того, как польский «Фиат» затерялся на повороте дороги. Он вернулся домой, сияя от радости и предчувствуя счастье.
Но была еще только Пепельная среда, сколько бы он ни считал и пересчитывал часы, которые ему оставались до новой встречи с ней. Предстоящих трех дней ожидания ему хватило, чтобы представить себе все в целом: брак и даже детей, предшествующие занятия любовью в постели, на пляже, на тропической траве и на английском газоне, в отелях разных звезд, в лунные и безлунные ночи, на рассвете и на закате, и даже в польском «Фиате». Он представлял её обнаженной, как она положила саксофон себе между ног и посасывает мундштук, наигрывая золотистую и теплую мелодию. Он не мог ничего предпринять, кроме как воображать, надеяться и фантазировать, и образ Карины с саксофоном становился для него навязчивой мыслью.
Решив еще раз побаловать себя бутылкой рома в компании Тощего Карлоса, Конде снова надел рубашку и запер дверь своего дома. Он вышел на пыльную и продуваемую ветром улицу и сказал себе, что, хотя Великий Пост действует на него изнуряюще и угнетающе, в этот момент он принадлежал к редкой породе полицейских, находящихся на грани великого счастья.
(Продолжение следует...)
