У Анони 7 июля на лейбле Secretly Canadian вышел новый альбом My Back Was a Bridge for You to Cross, и самое время вспомнить об артистах и активистах, которые повлияли на певицу на протяжении жизни — от Грейс Джонс до Сильвии Риверы
Текст: Кори Гроу, Rolling Stone
Со своими слушателями Анони уже более двадцати лет. Все это время с нами трепещущий высокий голос, песни о роковой любви, гендерной дисморфии и равенстве прав. А также других актуальных темах. Прослушивание музыки Анони — опыт уникальный. Легенда вокруг проекта добавляет песням и альбомам глубины. Название проекта Anohni and the Johnsons (ранее вместо Anohni было Antony) — дань уважения активистке Марши П. Джонсон, чье лицо украшает обложку новой пластинки My Back Was a Bridge for You to Cross. Это первый альбом Анони c приставкой «and the Johnsons» за 13 лет, он неожиданно академичный по форме — напоминает лекцию в форме десяти протестных песен. Но тут не только энергия сопротивления, Основное внимание в этих балладах и элегиях приковывает знакомый голос. Задача Анони — отдать честь тем, кто на нее повлиял, — например, старому другу Лу Риду, которому посвящена Silver of Ice, образцовый chamber pop о последнем разговоре с Лу.
На протяжении многих лет в интервью Анони регулярно говорила о влиянии Джонсон и Рида на свою жизнь, и сейчас у нас удобный случай, чтобы расставить все точки над i. Взяв за основу тот же метод, что и в книге «Ролевые модели» Джона Уотерса, мы опросили Анони на предмет того, кто именно подарил ей уникальный образ мышления, научил трудовой этике, стал предметом для подражания в искусстве.
О Джонсон и Риде Анони решила не рассказывать, поскольку много слов о них уже прозвучало ранее. Вместо этого — эклектичный набор из танцоров, музыкантов, активистов. Все они помогли Анони выработать особый взгляд на жизнь, стали для нее образцом для подражания.
Кадзуо Оно
Кадзуо — одна из моих главных ролевых моделей. Он — один из создателей уникального современного танца буто. Танец появился после войны, это в своем роде мимическое представление, похожее на танец кабуки. Сами танцовщики называли его «танцем во тьму», но собственно буто и его пластические характеристики — не то, что меня интересовало в первую очередь. В большей степени меня увлекал Кадзуо Оно.
Впервые его лицо я увидел на театральной афише во французском городе Анже, где я училась в школе, когда мне было 16. Это был уже очевидно пожилой японец в красивом викторианском платье, с выбеленным лицом. Очень одухотворенное выражение, просто незабываемое.
Снимок у меня висел над кроватью несколько лет, а я даже не знала, кто это. Просто относилась как к красивой самодостаточной картинке. Позже я использовала кадр для обложки мини-альбома Another World в 2008 году.
Когда мне было около 20, я посмотрела документальный фильм Петера Земпеля «Просто побывал на этой планете», и увидел там пожилого японского танцора на склоне горы — камни падали, он крошил их руками.
Между его собственным телом и камнями были установлены анимистические отношения — он явно верил в одухотворенность природы. И я начала плакать на этой сцене. А потом пришла домой, и оказалось, что над кроватью висела фотография как раз этого человека.
Она висела там четыре года — как алтарь. И я даже не знала, что этот человек станет моим главным учителем на сцене. Я интуитивно стремилась воплотить в музыке то, что он делал как танцор. Я пыталась жить в его мире. Но обучение было косвенным — по фильмам, по театральным выступлениям, по его танцу.
В молодости я занималась у танцовщицы из Нью-Йорка Морин Флеминг — ученицы Кадзуо. Она сумела объяснить мне психологию жестов в буто. Как для певицы это стало для меня некой основой. Когда я оказывалась на сцене, я начинала искать в себе потоки образов. Вокруг меня на сцене был целый мир — леса, который подарили залу деревянную сцену, жидкости внутри деревьев.
В своем воображении я могла наладить со всеми природными элементами, которыми была окружена. Это создавало в моем воображении некий постоянно обновляющийся ландшафт, из которого я могла черпать импульсы для тех или иных жестов.
Кадзуо танцевал до тех пор, пока мог двигаться, а затем продолжил танцевать, будучи уже прикованным к постели. Он продолжал движение и там. Его настоящая слава пришла, когда Кадзуо был уже стариком — в промежутке от 80 до 100 лет. Мне удалось встретиться с ним в его доме в Йокогаме. Сын Кадзуо — Есито Оно — был его директором множество лет, и мне удалось осуществить несколько проектов с семьей Оно впоследствии. Разумеется, я cпела для Есито.
Практика буто сильно влияла на меня, когда я выступала, а когда получалось это делать с симфоническим оркестром — особенно.
Когда я разговаривала с семьей Оно, я сказал, что в пении хочу быть точно как танец буто. «Ты и есть песня буто», — ответили они мне. Это была такая большая честь!
Грейс Джонс
Она — суперчеловек. Удивляла меня каждый год, какое-то время вела меня по жизни: в 13 я увидела ее в «Конане-варваре», в 14 открыла для себя потрясающий мир оформления ее ранних записей, в 15 я посмотрела «Вамп» Ричарда Уэнка, где она в боди-пэйнте от Кита Харинга, в 17 я услышала Slave To The Rhythm.
Грейс — олимпийская чемпионка по строительству своей судьбы, при этом она выступает в своей собственной дисциплине. Она абсолютно свирепа и непреклонна как автор. Думаю, это понимает каждый, кто видит Грейс Джонс.
И Грейс находится в той позиции, которую на самом деле хочет иметь каждый художник — делать только то, что вдохновляет, быть максимально близкой к источнику своей жизненной силы. Прекрасный голос Джонс — манифест ее могучей силы, и она всегда была готова применить эту силу в интересах искусства.
Когда я была первокурсницей в колледже, меня ожидало первое по-настоящему одинокое лето, и меня тогда захватила ее пластинка Inside Story с песней Victor Should Have Been a Jazz Musician. Но не только она — еще Living My Life с My Jamaican Guy.
Грейс давала абсолютно пиковые эмоции в этих песнях, это было просто невероятно. Для меня песни Джонс были своеобразным предчувствием Нью-Йорка: они как бы показывала, что значит оказаться в Нью-Йорке тех лет, если ты полная беспредельщица. А она, конечно, была такой.
Я помню, как Лу Рид однажды допустил такую оговорку: «Ох, я же пел с Грейс Джонс и Паваротти», и я тут же подумала: «Да это просто невероятно! Что за трио!». Грейс — уникальный символ вдохновения, в ней оно просто сконцентрировано. Это чистая и витальная экспрессия, это аромат творчества. Грейс Джонс — просто легенда.
Скай и Араш
Скай и Араш были двумя дэт-рок-королевами из Бэй-Эриа, где я выросла. В те времена было опасно как-то демонстрировать, что у тебя гендерная дивергенция. Мы не были друзьями в школе, просто я их идолизировала.
Я помню, как Скай блистала в каком-то унылом заштатном клубе в Сан-Хосе — она заявилась туда в разноцветном пальто, а ее волосы были, кажется, выкрашены в 70 оттенков. Макияж Скай — вообще отдельная история, предел изысканности на мой вкус.
Сан-Хосе 1984 года было удивительным в плане внутренней пустоты местом. Этот убогий город не мог вдохновлять в принципе. Тогда как раз начиналась история Силиконовой долины, и все вокруг было похоже на стандартные холмистые пригороды. Это был какой-то опустошающий, даже коварный в своем роде пейзаж. Торжествующая посредственность.
И увидеть подобную девушку, которую режиссер Джек Смит назвал бы «пламенеющим созданием» — следующую по этому ординарному пейзажу — это был просто огонь. Такие воспоминания из детства остаются с тобой навсегда. Она как бы показывала пути спасения оттуда. Ее явление как бы подсказывало, что есть что-то еще кроме общества потребления. Пользуясь своей внутренней силой и воображением можно было вырваться из этого мира торжествующей посредственности.
Араш, вполне вероятно, была вьетнамкой, но я не уверена. Она в то время была такой ослепительной дэт-рокершей. А тогда были времена, когда в старших классах быть связанной с дэт-роком и одеваться в стиле клуба Batcave было опасно. В начале 80-х принадлежать к этой темной культуре было вызовом, это не то, что быть готом в конце 80-х.
В пригородах можно было отхватить за внешний вид в физическом плане — ты каждый день находилась в опасности, если выбирала путь альтернативной субкультуры.
Такие персонажи, как Скай и Араш, приковывали твое внимание, от них было не оторвать взгляда. Я тоже хотела бы быть в те времена такой эе маленькой звездочкой, как они. Обладать этим сочетания элегантности, хитрости, остроумия и проницательности в то же самое время. Они были просто школьницами, но у них была самая настоящая преданная фанатка.
Сильвия Ривера
О Марше П. Джонсон я очень много говорила в других интервью, ну а Сильвия Ривера была ее возлюбленной. Она была основательницей группировки «Уличные трансвеститы-революционеры» в начале 70-х, сразу после Стоунволлских бунтов.
Марша была отражением Сильвии. Она была очень любящей. Если бы Иисус мог быть девушкой, это был бы как раз тот случай. Марша жила по принципу, что ты не являешься свободной, если кого-то при этом угнетают. Думаю, что это была ее важнейшая установка на уровне гражданского права.
Сильвия тоже придерживалась такого подхода и жила на улице — из чувства солидарности с бездомными, всеми этими ВИЧ-позитивными людьми, которые ютились по обе стороны Вест-Сайд-Хайвей. Она была сама в отчаянном положении, но не хотела бросать других людей, которые нуждались в ее помощи.
Сильвия была настоящим бойцом. Ради достижения цели могла пользоваться любыми методами — однажды пригрозила убить щенка на ступенях Сити-Холла, чтобы привлечь внимание к проблемам гей-активистов в начале 70-х. И — будучи практически бездомной — она нашла силы выпустить пресс-релиз по поводу того, что собирается сделать. Не думаю, что Сильвия сделала бы то, что намеревалась, но это была иллюстрация ее отваги, того огня, который бушевал внутри нее. Она и стала тем позвоночником, по которому дальше пошли все мы — все остальные.
Сильвия — это живой атлас наших активностей, их дорожная карта. И, конечно, вся эта ситуация с ней напоминает название моего последнего альбома My Back Was a Bridge for You to Cross, это почти что сказано от ее лица.
Вива Руиз
Вива Руиз (одна из последовательных активисток, протестующих в Америке против инициативы Верховного суда о запрете абортов, — прим. MA) около десяти лет назад организовала группировку под названием «Спасибо, Боже, за аборт». И тогда никто вообще не понимал, о чем она, собственно. Почему вот сразу так?
К своему стыду признаюсь, что и я не сразу поняла заложенного в эти слова пророчества. Но сейчас я могу сказать, что Вива абсолютно в той же степени мой герой, что и Марша П. Джонсон.
Я знаю ее на протяжении 25 лет и постепенно вникла во все особенности ее работы, стала более осведомленной. Как и Марша, она стала для определенной группы людей самой настоящей путеводной звездой. И она светила, надо сказать, практически без всякой помощи со стороны. В Америке до сих пор хватает людей, которые являются бесстрашными политическими активистами, а при этом их даже не поддерживают представители тех социальных группы, в интересах которых они протестуют. И Вива Руиз оказалась на передовой такой борьбы, почти ежедневно получая угрозы о физической расправе.
Хуже всего то, что Америка не заботится о своем самом важном активе. А именно — людях, находящихся непосредственно на этической границе общества. И меня это приводит в ярость. Вива словно находится на линии фронта, и она выступает от лица общества, которому то, за что она борется, жизненно необходимо. Но никто не хочет подставить ей плечо.
Уильям Басински
Билли – мой большой герой. У него я научилась заповедям настоящего художника, о том, какую глубокую роль играет интуиция в творческом процессе. Произведение искусства может зреть в художнике долгие годы, а потом нужно в нужный момент — после некоего тектонического сдвига — достать его, продемонстрировать людям драгоценность. Вот что такое Билли.
Вместе с музыкой Билли я провела 15, 20 лет. Возможно, я была единственной, у кого были его записи. Он записывал для меня музыку на кассетах, а я использовала его в своих постановках. Если Кадзуо Оно во многом был моим отцом, то, я думаю, то Билли — это одна из моих матерей. Вместе со своим бойфрендом Джеймсом Элейном они научили меня быть художником. Они убедили меня в том, что торопиться что-то выпускать не нужно — в долгострое есть особое достоинство.
Я воспринимала их творческий процесс как духовный путь. Они предложили мне убежище у них дома в Бруклине. Я тогда была подростком и многие месяца провела там, лежа на полу и вникая в музыку Билли. Мне кажется, что это место было моим убежищем. Его мир, его разум, его процесс — все это было для меня зоной комфорта. Билли и Джеймс также первыми поняли, что я сама являюсь художником. Для меня это было большой честью — я родом из совсем другого клуба, из той среды, где художником или артистом как-то не принято было быть.
Глядя на таких художников, я получила живое доказательство — в творчестве есть тайна, которая может позволить тебе себя чувствовать чуть менее одиноко.