Оказалась в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. В последнее время всё там с какими-то искушениями сталкиваюсь. Но помню, как говорил, духовный отец – мне, филологу: «А переведи-ка слово "искушение" на современный русский? – Тест!» То есть каждым искушением тебя тестируют: прошла-не прошла тест. Годен-не годен к вечной жизни.
Стой и молись! Да не внидешь в напасть
Был братский молебен, потом ранняя Литургия в Троицком соборе, после – поздняя в Успенском. Потом еще панихида, долгая. И так здорово пели. Прикладывалась там к мозаике Казанской иконы Божией Матери и под предлогом сбора огарков с подсвечника так и осталась там у иконы стоять (мозаика большая – все, кто хотел, мог приложиться, я не мешала). И это еще и рядом с поющими. Мне очень нравится всё чинопоследование панихиды, когда ничего не сокращают. Просто млела от этих напевов: Со духи праведных скончавшихся души раб Твоих, Спасе, упокой, сохраняя их во блаженней жизни, яже у Тебе, Человеколюбче…
Накануне спешила с поезда к Преподобному, и увидев как-то очень назойливо просящую «на хлебушек», что сидела на ступеньках Успенского собора, свернула на дорожку наискосок от Духовской церкви. Духовный наставник советовал: «Никогда не виляй по жизни, ходи прямыми путями», – как-то вспомнилось… Пробралась, будто по-шпионски мелькая между надгробьями: владыки Сергия (Голубцова), отца Матфея (Мормыля), далее уже беломраморный крест отца Наума (Байбородина) – за ним не спрячешься… Приложилась к омытому дождем влажному, точно выточенному из тающего айсберга, кресту батюшки Кирилла (Павлова) – тут уж помолилась о своей проблеме. Пошла к Преподобному. Иногда как-то сразу слышишь в сердце ответ, а порою – тишина. То ли ты, как расстроенное пианино, не те молитвы выдаешь и надо бы поднастроиться…
БОГ, КАК И ЕГО СВЯТЫЕ, НЕ УЧАСТВУЮТ В НАШИХ СТРАСТЯХ. НО КАК ЖЕ ПРЕИЗОБИЛЬНО ПОКРЫВАЮТ МИЛОСТЬЮ, ЛИШЬ ТОЛЬКО МЫ СДЕЛАЕМ ХОТЯ БЫ МАЛЕНЬКИЙ ШАЖОЧЕК В ПРАВИЛЬНОМ НАПРАВЛЕНИИ!
Бегом мчусь на вечернюю службу в Успенский. Подвизавшийся здесь, в Лавре, владыка Алексий (Фролов) так отучивал от опозданий на богослужения: «Если чувствуешь, что опаздываешь, – не иди вовсе». Жестко, но очень действенно – работает! А тут еще и пробираться нужно чуть ли не катакомбами – уже устанавливают церковь-павильон для службы под открытым небом на летнего Преподобного, – огромный такой навес. Шпарит дождь, – и кто знает, что там будет 18 июля за погода. Сотрудницы-свечницы в Успенском переговариваются у подсвечника: «Я уж в отпуск. А то на праздник здесь будет столько народу, что я не выдержу» (храм – это действительно очень напряженный фронт). Вот она, видимо, и ушла – так что уже и на следующий день свечки догорали под корешок. Хотя казалось бы: и пусть догорают… Разве что тем, кто будет все же их вычищать, когда они оплывают внутрь этих перевернутых наперстков-подставок, их сложнее оттуда выковыривать. Господи, на что у нас только не отвлекаются мысли во время службы! Помню, в нашем Успенском храме на Котляковском кладбище свечница Олечка остановила мой порыв:
– Стой и молись!
Мы никогда не знаем, Кто нас испытывает. Поэтому лучше не осуждать, а самоукоряться
После службы теми же катакомбами выбираюсь опять к могилам, – крест батюшки Кирилла… Чувствую – опять за мной со ступенек Успенского собора следят. «Батюшка Кирилл, помоги!» – прикладываюсь к белому физически холодному, но какому-то теплому по ощущениям сердца мрамору – молюсь про другую, свою проблему. Иду к Преподобному. После вечернего богослужения теперь уже Троицкий собор закрывают (раньше можно было еще и после вечерней службы приложиться). Написано: на уборку. Но люди в деревянную решеточку напротив мощей по привычке всё спрашивают: «А сегодня еще откроете?» Тут же девушка начинает о чем-то очень жалобно умолять. Потом затихает. После, довольная, отходит, целуя четочки – ей их приложили. Нас собирается еще несколько человек, какая-то женщина поясняет:
– Даже когда Лавра была при советской богоборческой власти закрыта, сюда к Троицкому приходили верующие. Так одна всё ходила и просила: «Батюшка Сергий, благослови в окошечко!» – и показала нам окошко в алтарной полукруглой стене, за которым мощи. – А потом та раба Божия приболела, а батюшка Сергий ей явился прямо у кровати и, назвав так ласково по имени, спросил: «Почему же ты не пришла?» То есть Преподобный сам подтвердил, что он всё слышит и благословлял в окошечко.
Помолились, поклонились – у того крайнего на излете полукружия апсиды окошечка.
– Всё не так! Всё неузнаваемо! Службы сокращают! – раздавалось со ступенек Успенского собора, точно тебя пытались подцепить на сочувствие, отсканировав ортодоксальный – в платочке, юбка в пол – вид.
Молодой послушник за свечным ящиком в Успенском как раз только что объяснял подошедшим: «…и вот ведь есть такие манипуляторы! Как только не втираются в доверие, на какие только крючки не пытаются поймать», – и я и на этот раз проследовала мимо сидящей на ступеньках Успенского собора женщины. Хотя мы на самом деле никогда не знаем, Кто нас испытывает. Говорят, это откроется только в будущем веке, когда при разлучении души с телом перед глазами промелькнет вся наша жизнь, но многие ее загадки для нас станут уже очевидны.
Лучше бы не резонировать на соблазны и не вляпываться в осуждение
Прошла я, а внутренняя красная лампочка мигнула несколько раз: приразилась на негодование: «Сидеть в духовном центре России – и быть недовольной?» И тут же: да она, собственно, наверно, и в храм-то не заходила. Только начни «рассуждать» о другом – и вляпаешься в осуждении. А известно: в чем осудишь, в том сам побудешь… (Выложила потом всё это – и еще тележку – на исповеди в следующее утро).
А тогда, подходя к выходу, краем уха услышала: «А до скольки Лавра открыта?» – «До девяти», – отвечает охранник на входе на вопрос только что прибежавшей, возможно, тоже с поезда, девушки, одетой в белое. Разворачиваюсь и иду бродить – в основном вокруг, то есть полукружием у Троицкого собора, так как со стороны одной из его стен вход в пристроенную Ризницу-музей, чью афишу я так, несколько раз возвращаясь сюда, досконально – по крайне мере, на вид – изучила. Читаю Последование ко Причастию (изучение афиши не помешало – на ней Потир с выгравированными иконами Господа и Божией Матери). Проходя мимо того самого окошечка, у которого молится сейчас девушка в белом (ее, склонившуюся и замершую в своем внутреннем диалоге, можно и не заметить на фоне светлой стены) обращаюсь к батюшке Сергию, – это тоже все как-то органично, точно причастник вечного Света тебе спутешествует в молитвах Последования. Периодически рядом со мной часть пути проходит еще и сибаритский на вид лаврский кот – серенький с полосочками и с белой грудкой, по которой он позволяет себя почесать. У меня, правда, кошечка, но такая же в детстве была. И от этой реминисценции как-то особенно тепло и умилительно на душе.
Без трех минут девять направляюсь к выходу, Духовскую церковь обогнув справа, только припасть губами к спасительному айсбергу батюшкиного креста с просьбой: «Помоги!» – как вдруг с другой стороны раздалось: «Помогите!!» Мое «помоги» застряло у меня в горле, так как я точно знала, что сама сейчас не помогу. «А как ты можешь просить помощи, сама на нее не решаясь?…» «И это ж надо так выждать, подловить момент, именно когда человек будет произносить для всех нас привычное тут, у креста батюшки Кирилла, "помоги"…» – вертелось в голове, но помогать в упор не хотелось.
Но даже если мы согрешили, и то хорошо. "Якши, яман – клади в карман"
Еще в Успенском соборе после службы встретились и переговорили с архимандритом Захарией (Шкурихиным). Батюшка как раз вспоминал, что, когда составляли книгу о батюшке Кирилле, он предложил вставить в нее главу под кодовым названием «Плохой отец Кирилл», – ибо: Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! (Лк. 6:26). Отцы посидели, морща лбы, но на главу таких воспоминаний накидали. Главу составили. Всё это перечитали – и решили не публиковать. Но всё это было, и вспоминали честно. «Каждый человек – мозаика, и наряду со светлыми и яркими есть непременно и темные штришки», – и они нам тоже необходимы, чтобы смиряться. Так, однажды к глинскому старцу игумену Андрею (Машкову) подбежал духовный сын:
– Батюшка, вот ведь искушение! Согрешил! – весь взъерошенный, перепуганный.
А тот улыбается в ответ:
– Хорошо, очень хорошо.
– Почему?!
– Потому хорошо, что ты не будешь думать, будто ты не такой, как все.
Посмотрел на него радостно и добавил:
– Якши, яман – клади в карман (якши – в переводе с тюркских языков: хорошо; яман – плохо. То есть, чтобы с тобой ни случилось, обращай это на духовную пользу. – Прим.).
А отец Кирилл еще ведь и казначеем Лавры долгие годы был, – представляете, как его брали приступом всякого рода просители. Да ты хоть расшибись, а всем всё равно не угодишь, будь ты хоть кротчайшим и любвеобильнейшим отцом Кириллом. Я всё это вспомнила и пошла все же спать. И наконец-то, уснула!
Как здорово, оказывается, уступать!
Хотя в несколько предыдущих приездов в Лавру засыпать мне тут не удавалось. А то было вернулась после бессонной ночи, гостиница же до полудня оплачена, решила прикорнуть, будильник на без 15 минут 12:00 поставила, а в комнату постоянно стала заглядывать горничная, сильно нервничая, что я задерживаю ее своим присутствием, хлопая дверью и как-то еще так намеренно пытаясь разбудить. Мне при всех этих стараниях, собственно, и уснуть-то было никак. Хотя иногда и 20 минут достаточно, чтобы полностью восстановиться. Но чудом мне тогда удалось и не обидеться на нее, я каким-то образом, но включила свою, как выражался святой Паисий Святогорец, «минифабричку добрых помыслов»: «Конечно, ковид, им предписывают тщательно всё генералить, время нужно…» Это когда она, не выдержав, накричала у меня над ухом:
– Вы думаете вставать?..
Хотя будильник у меня был перед глазами и времени еще было с полчаса… Как-то вспомнилось наставление архимандрита Серафима (до пострига Валериана Кречетова): «Если кто-то на чем-то настаивает, уступи – ну, сделай ты хоть полшажочка назад и в этом уже будет твое христианство». Молча встала, оделась, вышла – «отступала» к Лавре. Пробрела мимо ресепшен, не так, чтобы: «Спаси, Господи!» – «Приезжайте еще» и т.д. – просто обменялись с сидящей за стойкой взглядами, и она меня проводила своим. Я поднялась шаг за шагом в горку к Лавре. Зашла в Троицкий, приложилась к мощам – и: о, чудо! «А чудо есть чудо, и чудо есть Бог», – как писал поэт. Лишь смирись – и ощутишь это тихое благотворное веяние. У меня ТАКОГО еще не было! Не было бы и сейчас, не будь этого искушения. У меня тогда точно крылья выросли! Батюшка Сергий просто с головы до ног обдал благодатью! Она была столь ощутима! И мне так надолго ее хватило.
ВОТ УЖ ТОЧНО ПОЙМЕШЬ, ЧТО ИМЕЮТ В ВИДУ ПОДВИЖНИКИ, НАЗЫВАЯ ОБИДЧИКОВ – НАШИМИ БЛАГОДЕТЕЛЯМИ. ТЫ ТОЛЬКО, ГЛАВНОЕ, НЕ ОБИДЬСЯ – И ТУТ ЖЕ ПОЛУЧИШЬ СТОКРАТ НЕЧТО КУДА КАК БОЛЕЕ ЦЕННОЕ!
Продолжение следует…
Ольга Орлова