По мотивам бесед с антропологом Дмитрием Навозовым-Кучиным
«Вначале была борода, и борода была у деда, и сам дед был борода. И сотворила борода русский патриархальный дух, и летал дух над гладью речной, матерясь. На седьмой день дух протрезвел, и так появились праздники русские, и выходные, и нерабочие дни. И понял дух, что это хорошо.» Песестратий Аркаимский XII в до н.э.
В селе Кущино жил дед Митродор да его борода. Дед предшествовал бороде, а она была знаком его, и называлось это любовью. Будучи подлинным символом, днем и ночью, всегда и везде отсылала борода к деду Митродору, как к конечной и абсолютной реальности, особенно доярку Акулину Порфирьевну. Пройдет ли она по селу, проплывет ли белою лебёдушкой, увидит дедову бороду, и сердце заходится. А дед ли это? Мой ли это свет небритый? Но все сомненья были ложны, ибо везде, где топорщилась хотя бы ничтожная мохнушка, или трепыхался на ветру волосок бороды, везде был дед. Был он всепроникающ. Особенно в доярку Акулину Порфирьевну, в её чистое девичье сердце...
Гонец света, ясноокий диск Солнца, едва касаясь первыми робкими лучами каймы облаков, медленно вставал над пашней. Вся земля радовалась началу нового дня и озарялась, провожая угасающую денницу. Первые тяжёлые капли, полыхая ослепительными искрами, радостно падали на землю, разбиваясь о едва взошедшие посевы молодой гречихи. Золотые блики янтарного сияния межевались с чистейшим серебром росы, ещё не успевшей перенять свет грядущего дня. Дед Митродор привычно мочился в поле, когда за его спиной, поднимая облака пыли, стремительно пронёсся пазик районного центра. Последняя мочевина угодила деду прямо на ладонь. «Сука» – подумал дед, но ничего не сказал. Он вытер щербатую ладонь о майку и обернулся. Привиделась ему в клубящихся облаках пыли смутная фигура согбенного человека. И не возрадовался дед этому видению, но покрыл грубой бранью. А когда облака улеглись, Митродор изумился тому, что фигура не исчезла.
Человек был сер как пыль, которая его породила, и был он юродив. Едва успев прикрыть щёпотью срам, дед столь быстро и небрежно стал застёгивать портки, что даже довольно жёстко уязвил край бубенца. Дабы скрыть боль и незаметно осовободить шулята из коварного капкана ширинки, дед Митродор решил изобразить земной поклон, приветствуя путника, но фортуна сегодня была не на стороне деда, и борода его угодила в ту же ловушку. В тщетных попытках разогнуться дед внимал странному скрипучему голосу путника, не имея возможности видеть его. «Вот и ты склонился предо мной, дед Митро, – молвил юродивый горбун, – слушай же, что я скажу тебе. Четыре гостя придут на твою землю, посадить в нее семена свои. И взойдут из семян побеги, и напитаются соками земли твоей, иссушив и умертвив ее, и дадут плоды. И сварят гости из плодов вино, и потечет оно по бороде твоей, но вкуса ты его не познаешь…» Собрав волю, дед рывком высвободил свою плоть и бороду из коварного плена, чтобы взглянуть на человека, говорившего столь возмутительные слова. Каково же было его удивление, когда он увидел, на месте нежданного гостя, лишь опадающую на землю рваную мешковину. Чудак будто бы рассыпался в прах внутри собственного же жалкого одеяния. Увиденное чудо-юдо сильно озадачило дедушку, и он решил вечером непременно навестить свою возлюбленную Акулину, чтобы поведать ей о дивном происшествии.
***
Уже вечерело, когда дед Митро очутился возле низкого заборчика, ограждавшего земельный участок Акулины. Застав свою любовь за прополкой грядки, он лихо и моложаво перемахнул через ограду, бесшумно приблизился к барышне сзади и обнял девичий стан могучими руками. Акулина Порфирьевна сначала взвизгнула от неожиданности, но обернувшись, увидела Митродора, зарделась и потупила взор. Дед обожал это милое выражение её лица, эти бездонные глаза с поволокой и кротость её нрава. Страсть нахлынула на него, и он принялся лобызать её уста, и она отвечала ему тем же, растаяв в страстных объятьях возлюбленного. И миловались они несколько часов к ряду, и ничто не могло бы нарушить их единения, если бы не странный звук. Деда то и дело отвлекало какое-то назойливое жужжание. Спустя некоторое мгновение он понял, что звук доносится с крыши избы Акулины. «Прелесть моя ясноглазая, а не слышишь ли ты этого тарахтения?» – спросил дед возлюбленную. «О каком тарахтении говоришь ты, моё солнце и звезды?» – ласково вопрошала девица. «Знать, перегрелся я сегодня в поле, – подумал Митродор, – второй мираж за день…» Только в это мгновение дед вспомнил, что пришел рассказать своей душеньке о встрече с юродивым, но решил теперь этого не делать. «Видать померещилось мне, луна моей жизни», – произнес дед задумчиво. Звук еще несколько раз давал о себе знать, но стоило только деду, прислушаться к нему, как он пропадал. Подруга деда была невозмутима и весела, очевидно не слыша ничего подозрительного. Сославшись на усталость, дед Митро предложил Акулине пройти в ее избу и начать приготовление ко сну. В вечерней тишине откуда-то издалека с полей зазвучало слегка заунывное пение баб, возвращающихся с сенокоса…
«Бородка белая, бородка выцвела.
Я у бородушки характер вызнала…»
На дворе смеркалось.
***
В привычных трудах и аскетичной, но веселой и счастливой простоте, проходили будни в селении. Один день, приходил на смену другому, очень похожему на множество предыдущих дней, наполненных привычными сельскими хлопотами. Жизнь текла неспешно и размеренно, но никому из жителей не была знакома скука. Над Кущами вновь занималась заря. Много восходов повидал дед, но все же каждая из зорек была для него особенной и неповторимой. Дед улыбался, глядя на перистые облака на склоне неба и, усердно работая косой, вдыхал полной грудью благоухание поля. Воздух полнился пряным ароматом скошенной травы. Из-за оврага послышался забористый, милый сердцу матерок пастуха Аполлинария, выгоняющего овец на пастбище. Браня свою нерасторопную скотину, Апполинарий заодно как бы подгонял и деда Митродора в его работе, добавляя ему еще больше удали и прыти. Отрадно было деду ощущать, как заточенное острие косы описывая лихую дугу, заставляет непокорные заросли расступаться перед его силой. Подлинное совершенство присутствовало в этой на первый взгляд нехитрой механике движения. Коса была своего рода священным оружием деда, которым он покорял и упорядочивал хаос природы. Она была абсолютно послушна и подконтрольна Митродору, принимая его мускульную силу и естественным образом трансформируя и приумножая её. Это была не просто работа, но ритуал, в котором дед выступал жрецом. Свисту косы аккомпанировал ветер, гуляющий в травах, пение птиц и стрекотание кузнечиков, но вскоре в эту симфонию болезненным диссонансом вонзился звук мотора. Спустя несколько минут дед оказался в шумной компании трех молодых людей, прикативших на сенокос свои новенькие блестящие свежим лаком, мотоблоки Тошиба, оборудованные косилками.
Компания выглядела очень странно. Один из парней с длинной, свисающей на бок челкой, носил розовые кеды, от ядовитого цвета которых, у деда заслезились глаза. Штанины второго молодого человека начинались на уровне колен, визуально вдвое уменьшая длину его ног, а на лице его красовались дерзкие подростковые усики. Третий же и вовсе был весь в каких-то браслетах с шипами и кожаной маске. При том, что все они выглядели очень по-разному, дед сразу уловил между ними какое-то фундаментальное сходство. Пожалуй, было что-то единое во взгляде каждого, в хлыщеватом и самодовольном выражении их лоснящихся лиц. Одним словом, это была современная пустая, испорченная молодежь, не знающая иных ценностей кроме бесконтрольного потребления материальных благ, одуревшая от бессмысленного, инфантильного нигилизма. Яростно тарахтя мотоблоками, они обступили деда Митродора, взяли его в кольцо и начали кружить вокруг него, улюлюкая и выкрикивая слово «хайп». Один наглец даже позволил себе угрожать жужжащим лезвием газонокосилки бороде Митродора. Дед почувствовал, как тошнота подступает к его горлу, и ощутил неприятное биение в висках, но не потерял самообладания и погрозил щенку своим могучим кулаком. Вдруг парень в розовых кедах улучил момент, сблизился с дедом и резко толкнул его в плечо, и тот не удержался бы на ногах, если б с противоположной стороны его не подхватил второй мерзавец. Но негодяй не собирался помогать деду и подхватил его лишь для того, чтобы с силой ударить старика кулаком под правое ребро и оттолкнуть обратно. Потерявшего равновесие деда, кидали из стороны в сторону, глумясь и издеваясь над ним, в то время как парень в кожаной маске, бог знает откуда, достал огромную, нелепого вида, видеокамеру с объективом чудовищной длинны, установленную на штативе, и снимал происходящее. Его ехидный гнусавый смешок заставлял деда закипать от ярости, но ярость эта не находила выхода, ибо деду не давали обрести равновесие, и он чувствовал себя беспомощным. Он чувствовал себя мухой в киселе, тщетно силясь дать сдачи обидчикам. Кулаки его вязли в густом как трясина воздухе, поглощающем его силу. Удары же противников непрерывным градом сыпались на Митродора, но он не чувствовал боли, как если бы все это происходило во сне. Вся эта ужасающая сцена бойни почти с самого начала сопровождалась яростными криками петуха с огорода председателя Микулы, примыкающего к полю. Хрипение этой дьявольской птицы добавляло мучений несчастному деду.
От очередного удара старик свалился в овраг, наполненный водой, и погрузился в нее с головой. Водоем оказался неожиданно глубоким. Необъяснимый покой и умиротворение на какое-то мгновение объяли деда. Покачиваясь в зеленоватой прохладе, он наблюдал резвые искристые стайки пескарей, снующих среди длинных нитей его растрепанной бороды, и даже улыбнулся им, но гармония эта длилась недолго. Тревога стала закрадываться в сердце Митродора. Сначала он задумался о том, откуда в поле взялась вода в таком количестве, и ужасная мысль поразила его воспаленное сознание. Он вспомнил вдруг о том, что на Пижамке идет строительство гидроэлектростанции. «Кажется, началось затопление территорий», – осенило его. Старик начал задыхаться под водой, но смог собрать остаток сил и вынырнуть из пучины. Подняв истерзанную голову над поверхностью воды, дед окинул взглядом окрестности. С ужасом обнаружил он, что огород председателя полностью затоплен, впрочем, как и все село. Лишь несчастный петух на печной трубе, торчащей из воды, пел свою прощальную песню, возвещая о гибели поселения.
Тут Митродор открыл глаза и понял, что лежит в постели своей возлюбленной, а это бесчинство в поле – всего лишь дурной сон. Кошмар развеялся, и лишь не замолкающий крик проклятого петуха еще две минуты продолжал пытку утомленного деда Митродора. Акулины рядом не было, она уже проснулась и хлопотала на кухне. Поглядев на часы и настенный календарь, дед вспомнил, что через час должно начаться собрание сельсовета. Он чувствовал себя разбитым. Поняв, что не успевает позавтракать, он встал с кровати и направился к рукомойнику. Проходя мимо кухни, он задорно ущипнул Акулинушку, за что получил в награду её игривую улыбку. Наскоро умывшись и одевшись, Митродор шагнул за порог и уже достиг было калитки, когда послшался оклик возлюбленной. Девица приготовила в дорогу своему мужчине его любимое лакомство. Так что, по пути на сельское собрание дед Митро вкушал прямо на ходу горбушку ржаного хлеба, щедро пропитанную хреновой закуской и сдобренную бескорыстной женской любовью его незабвенной Акулинушки.
***
Сельское собрание началось вполне обычно. Наиболее почтенные и авторитетные в селе мужчины во главе с председателем Микулой, традиционно, обсуждали пути экономического и социального развития Кущ, анализировали текущие тенденции, стоящие на повестке дня, обсуждали тактику и стратегию посадки капусты белокачанной в умеренно-континентальном климате, удобрение почвы и борьбу с сорняками и вредителями. Слово деда Митродора на совете было одним из самых веских, так как слыл он в Кущах человеком мудрым и рассудительным. Ему даже предлагали пост председателя, но дед каждый раз отказывался от власти из-за некоторых своих внутренних принципов. Дескать, «развращает она… Власть то…»
Не обошлось на собрании и без сюрпризов. Напомнил о себе тот самый пазик районного центра, который, как оказалось, привез в село молодых специалистов, а вместе с ними и веяния нового времени. Под конец собрания слово взял некто Дэн, худощавый молодой человек из приезжих, обладавший довольно необычной для здешних мест наружностью. Бросались в глаза его ярко розовая футболка и кеды в черно-белую полоску. Окладистая борода могла бы указывать на профессию лесоруба, если бы ни его нехарактерная для лесорубов худоба и диковинный наряд. Дед пригляделся к нему пристальнее. «Какая кожа у него странная. Уж больно бархатистая, точно у младенца. А борода! Та и вовсе не настоящая», – так подумал дед. Действительно борода у молодого мужчины была необычная, идеально симметричная с множеством мелких косичек образующих орнамент, а шелковистость ее была нарочито искусственна. Блики солнца в ее локонах то и дело слепили глаза присутствующим. Речь выступавшего была не менее странной, чем его вид. Дэн вещал что-то о развитии сферы услуг, о перспективах брадобрейной индустрии в сельской местности. Если говорить начистоту, мало, кто понял и четверти того, о чем он разглагольствовал. Закончилась его речь рекламой Барбершопа, который должен был начать работу в следующую пятницу в четвертом доме справа после свинофермы. Нужно было только разрешение сельсовета. Началось бурное обсуждение, почтенные мужи оживленно дискутировали в течение часа, так и не выработав единой точки зрения. Сошлись они лишь в том, что следует довериться мнению передовика производства и одного из самых уважаемых мужчин в селе. Нужно ли говорить, что этим человеком являлся Митродор Левудиевич Горохов. Мудрость деда и глубина его мысли всегда сочеталась с лаконичностью его высказываний. И на сей раз Митродор не изменил себе. Когда ему, скромно сидящему в стороне, предоставили слово, он лишь произнес: «Братья и сестры во Христе! Пустое это всё. Ступайте-ка вы, лучше, любезные друзья мои, к себе домой, да земле поклонитесь в труде. Пока мы стоим здесь, да брешем впустую, энтропия растет!» «Ей богу дело говорит» – послышался чей-то голос, прорвавшийся сквозь шушуканье толпы. «Дело… Дело говорит», – вторили другие голоса. Дед иногда употреблял слова непонятные односельчанам. Дело в том, что он выписывал научно-популярные журналы и в зимнее время, свободное от сельскохозяйственных работ, любил скрасить свой досуг чтением статей о достижениях современной науки. Нужно сказать, что смысл прочитанного весьма своеобразно преломлялся архаичным умом деда, но это не мешало ему слыть человеком учёным, и добавляло авторитета среди менее образованных односельчан. Во всяком случае, понимание дедом слова «энтропия» было гораздо глубже, чем у тракториста Игната, который впервые услышав сегодня о том, что она существует, да еще и растет, предпочел не углубляться в дебри и понимать под этим термином зарастание грядок сорняками. Бабу Агафью из седьмого дома и вовсе упоминание энтропии натолкнуло на мысли об изменах мужа, который, кстати, уже не в первый раз пропускал собрание одновременно с соседкой Варварой. Впрочем, каждый по-своему был не так уж далек от истины. Энтропия в Кущах была многолика. Слово деда оказалось на заседании завершающим, получило одобрение председателя, да и большинства односельчан, и люди начали расходиться. Как странно было деду узнать спустя неделю, что барбершоп все же открылся. Ходили слухи, что Дэн дал председателю взятку.
***
Август выдался дождливым и холодным. Вторая среда принесла в Кущи сильную грозу с ураганом. В открытом поле среди гречишных посевов, терзаемых свирепой бурей, стоял седовласый и почтенный, но все еще невероятно могучий дед. И имя ему было Митродор. Потоки воды секли его спину, в вихрах бороды шелестела запутавшаяся мокрая листва, а ветер едва ли не разрывал его прочную рубаху, сотканную из грубой ткани, но лик деда был невозмутим. Выражение его смуглого морщинистого лица выдавало в нем человека несгибаемой воли, выдержавшего многие удары судьбы, но не пошатнувшегося и не сломленного... Он отчаянно мочился на колосья гречихи посреди бушующей стихии, и мощные потоки, извергаемые из глубин его естества, подхватываемые порывами шквала взметались к небу и, перемешиваясь с дождем, разносились над полем. В то мгновение старик и сам был стихией. Всполохи молний, озаряющие пейзаж, добавляли величия зрелищу, свидетелем которому было, разве что это грозное свинцовое небо. Дед стоял, огромен как исполин, и мысли его были о том, что он Митродор Левудиевич – есть часть этой земли, что он един с этим полем, лесом и небом. Перед глазами старца вставали картины детства, облик отца, наставляющего его, маленького Митродора, никогда не мочиться против ветра. И вот он седовласый старец в этот миг выполняет его завет, всецело принимая мудрость этих слов, этого сакрального знания, полученного от отца, который получил его от своего деда, а дед от прадеда. Мысль об этом наполняла сердце старика гордостью и помогала достойно держаться в самом сердце бури. Завершив дело, дед Митродор очень мощным и годами отточенным движением попытался застегнуть ширинку, но гроза будто наделила его какой-то сверхъестественной силой и, не сумев совладать с ней, дед вырвал ширинку к чертовой матери из своих штанов. Ощутив досаду, он немедля решил отправиться к своей душеньке Акулине за помощью. Придерживая штаны, дед уверенно устремился навстречу дождю. Шальной ветер порой залетал в брешь, образовавшуюся в его портках, докучая Митродору, но ветру было не под силу сломить характер деда.
Подходя к дому Акулины, дед увидел некую темную фигуру, двигавшуюся ему на встречу. Спустя мгновение пред ним предстал худощавый, высокий мужчина, в дешевой китайской куртке. Когда порыв ветра сорвал с незнакомца капюшон, дед смог увидеть его лицо. Путник обладал неприятной персидской внешностью с жестокими заостренными чертами лица. Что-то чрезвычайно неправильное и отталкивающее было в его тонких искривленных губах и чрезмерно вычурной бородке, узкой полоской окаймлявшей лицо. «Если это не сам дьявол, то очевидно этот тип служит ему...» – подумал дед. С легкой ухмылкой чужеземец сунул в руки деда визитку, на которой было написано: «Борис. Курсы личностного роста. Быстро, дорого, качественно. Уникальная методика выхода из зоны комфорта через астрал.» «Вот чудило! – подумал дед, ничего не говоря. – Сто лет нам этот «Австрал» не нужен был. Пожил бы ты в Кущах, сынок… Или попробовал бы нужду справить в поле в такую бурю. Вот потом и рассказывай нам про свои зоны комфорта!» С этими мыслями дед вошел в дом Акулины Порфирьевны.
***
Войдя в комнату, дед впал в некоторое смущение и был сильно озадачен увиденным. Акулина Порфирьевна, не заметив гостя, предавалась довольно причудливому занятию. Дед долгое время наблюдал молча, стараясь не выдавать своего присутствия. Митродор не мог взять в толк, как ему относиться к тому, что он видит. Дело в том, что Акулина надев лучший свой сарафан и полностью оголив шею, на которой красовались крупные разноцветные бусы принимала разные чрезвычайно фривольные позы, странно улыбаясь без всякой на то причины. В руках её то и дело ярко вспыхивал как молния, в сопровождении громовых раскатов за окном, какой-то маленький прямоугольник с изображением, напоминающим силуэт надкусанного яблока. А потом, к изумлению старика, барышня вдруг достала и выставила свои огромные, упругие, лоснящиеся булки и навела на них этот свой таинственный вспыхивающий предмет. Аромат свежего хлеба ударил деду Митродору в нос, он вдруг почувствовал, как он голоден. Булки были только из печи. «Здравствуй душенька, – произнес дед, к которому начал возвращаться дар речи, - Чем же ты тут занимаешься, возлюбленная моя». «Делаю селфи для инстаграмма, – не глядя отмахнулась от деда Акулина. Дед укоризненно взглянул на нее. «Хоть бы иконы то отвернула к стенке, бесстыдница, – воскликнул он, – Что же с тобой стало, лебедушка моя? Или, может, врут мне глаза мои старые? Ведь никогда прежде ты порочною такою не была. Грех это большой, так с хлебом обращаться. Уж не забыла ли ты, душа моя, как мы с тобой в голодные годы с колхозных полей колоски то воровали, чтоб краюшку скудную себе испечь... Экая ты дурёха!» Произнося эту пламенную речь, дед украдкой тянулся левой рукой к самой аппетитной булке, лежащей с краю стола. Акулина сразу приметила это и сильно ударила деда по руке. «Ах ты черт окаянный! – во весь голос завопила она. – Как ты смеешь мне такие речи молвить. И не трожь пироги! Не для тебя пекла!» Выпалив это, она вдобавок еще и топнула ногой, чем сильно поразила деда Митродора. Никогда еще Акулина так не разговаривала с ним. А через минуту, вздурившись пуще прежнего, барышня уже обвиняла деда во всех смертных грехах. «Использовал ты меня и мою молодость, старый ловелас. Только сейчас это поняла. Устыдился бы хоть мне замечания то делать. Сам не развиваешься, над отношениями нашими не работаешь. А знаешь, с такими булками я достойна иметь рядом с собой более ресурсного мужчину. Да и вообще посмотрел бы ты, простофиля, в зеркало на бороду свою растрепанную. Стыд и срам. Хоть бы в барбентшоп сходил...» Дед не мог поверить своим ушам и опешил от наглости Акулины: "Что за ресурсные мужчины? Это которые лес валят что ли? И где ты слов таких нахваталась, чудная ты баба?» «Не забивай себе голову, старик... Не понять тебе, нас, современных людей. Просто ты не можешь мне ничего дать... А я имею право...» – молвила ему девица. Дед уже просто смотрел на шевелящиеся разгневанные уста Акулины, но не слышал слов. Весь он был в своих мыслях: «И чего этой девице не хватает? Каких ресурсов?» Дед всегда слыл в Кущах одним из самых рукастых мужиков, да и всегда был при капусте. Особенно ранило его слово «старик». И тогда Митродора посетила страшная догадка, что у звезды его очей, Акулины Порфирьевны, похитили душу.
***
Стремглав кинулся он под дождь вон из избы. Мысленно осыпая проклятиями Бориса, которого недавно встретил на пути к Акулине и теперь винил в случившейся беде, дед уже представлял в своем воображении, как отправляет его обратно в Австрал из своей трофейной двустволки, но едва он выбежал из дому, как услышал откуда-то сверху уже знакомое тарахтение. Старик с раздражением поднял голову к небу, и ледяная волна животного мистического ужаса захлестнула все его существо. Мигая призрачными огнями, подобно зловещему демону на фоне сумрачного неба, на высоте примерно двух метров над крышей зависло настоящее исчадие ада. Дед даже вспомнил имя этого порождения тьмы. Он много раз встречал это слово в своих журналах. Вне всякого сомнения, это был Квадро-Поттер. Дед смог разглядеть надпись на корпусе, Фри ВиФи и значок антенны. Дед моментально изменил свои выводы. Теперь ему все стало ясно. Страшная мысль подобно молнии поразила его разум: «Именно это опасное чудовищное устройство облучает мою Акулинушку и сводит ее с ума». Дед сломя голову понесся к себе домой за двустволкой.
Пробежав несколько метров по проселочной дороге, дед сильно запыхался и вспомнил, сколько ему лет. Перемещаясь так быстро, как только позволяло ему здоровье, под проливным дождем, он все пытался уложить в своей голове недавние события, и сомнения начали одолевать его. Вдруг стало ему больно в душе от слов Акулины, и в какой-то миг он задумался о той доле правды, которую он внезапно стал открывать в ее укорах... Миновав свиноферму, он очутился у какого-то нового ярко разукрашенного сарая. «Барбершоп» – прочел дед надпись на светящейся вывеске. «Ну что ж», – вдруг признался себе он, – видно и впрямь отстал я от жизни. Погряз в стереотипах и косности своей дремучей. Знать не зря меня Акулинушка стариком обозвала!» Дед пригорюнился, но через пару мгновений вновь воспрял духом. «Разве сдавался я хоть раз за всю свою жизнь? Я, Митродорор Левудиевич Горохов! Нет! Сколько живу, не единого разу не отступал я перед вызовами судьбы и всегда гордо нес свою фамилию. Первый в селе я научился водить трактор, а значит, под силу мне и с Квадро-Поттерами освоиться и со ста-граммами ихними разобраться! – так говорил себе Митродор, – А начну я с малого. Со своей бороды».
На крыльце барбершопа стоял Дэн и курил тонкую сигарету. Узнав деда Митродора, он расплылся в улыбке. «Я верил, что вы придете, отец! Не поверите, но всего пять минут назад, я обсуждал вашу бороду с коллегами. Каждый из нас, счел бы за честь придать огранку такому самородку, но похоже повезло именно мне. Прошу вас!» – поприветствовал деда молодой хипстер. «Ох и тяжело далось мне это решение, сынок, – признался старик, – веди, пока я не передумал». Они вошли вдвоем в открытую дверь, за которой следовал узкий лестничный пролет, ведущий вниз к еще одной двери. Пройдя в нее, мужчины оказались на развилке. Коридор расходился в две стороны. Из полуоткрытой двери справа доносились звуки музыки, перемешанные с шумом толпы. «Ээээй мужик!!! Ээээй мужиииик...» – несколько раз витиевато и чувственно пропел высокий мужской голос. Он как будто обращался к нему, деду Митродору, и тот застыл и прислушался. Многие слова дальше дед не расслышал, но потом грянул раздирающий душу припев, начавшийся со слов «возьми меня в церковь»1. Мелодия была потрясающей и изысканной. Очевидно, что это было русское переложение какой-то иностранной песни, но деду так понравилось, что он вдруг отстал от своего спутника и решил подойти поближе. Все-таки помнят еще люди Бога. На душе у деда стало как-то легко и светло. Он обернулся и окликнул Дэна: «Послушай сынок, красота какая! А мелодия какая хорошая. В самую душу западает. Это добрый знак. Кажется, я полностью укрепился в своем решении остричь бороду!» Дэн отреагировал странно. Глаза его округлились, и он, едва не сбив старика с ног, бросился закрывать дверь, из которой теперь с любопытством выглядывало щетинистое лицо местного плотника Сидора с вульгарно накрашенными помадой губами и накладными ресницами. Надеясь, что дед не успел ничего увидеть, молодой хипстер потащил Митродора за собой. «Нам налево по коридору!» – сорвавшимся на высокую ноту голосом сказал он старику. Вскоре они вошли в уютное помещение, и довольный дед был усажен в удобное кресло. «Возьми меня в церковь», – напевал дед Митродор в своей голове, пока клочья его бороды падали на пол. Ему было хорошо, и он больше ничего не боялся, потому что с ним был Бог. Когда мастер закончил свою виртуозную работу, и последняя бородинка упала на пол, к деду Митродору начало приходить понимание, что он совершил нечто, что будет иметь далеко идущие последствия. Вернее, это было еще не понимание, а какое-то смутное еле уловимое ощущение, предчувствие внутренних перемен, которые неотвратимо должны были последовать за внешними. Дэн ликовал и рассыпался в комплиментах деду и его бороде. Эта было блистательное сочетание короткой эспаньолки с френч- стайлом и еле заметными бакенбардами-ниточками. Дед выглядел как заправский денди, как светский пижон. Даже порванная ширинка его мятых брюк не могла разрушить этот образ. Расплатившись, дед вышел на улицу, насвистывая полюбившуюся ему песню. Погода разгулялась, стоял тихий
вечер, и дед медленно брел домой. Он шел по местам, где прошло его босоногое безбородое детство. Вдыхал полной грудью свежесть вечернего воздуха, очищенного грозой. Прохожих ему не встречалось, и он полностью предался своим мыслям и созерцанию своих внутренних перемен. Но вдруг он понял, что начинает чувствовать какую-то неведомую усталость. Это была такая усталость, с которой прежний Митродор еще не был знаком. Удерживать спадающие брюки становилось все тяжелее, и он то и дело менял руку. Дойдя до калитки своего участка, он понял, что окончательно выбился из сил, а руки его перенапряглись и затекли. Он вошел в дом и, борясь с желанием немедленно свалиться в сон, решил все же зашить сперва ширинку. Сам. Собственными руками. Такой уж у деда был характер. Все он привык доводить до конца. Дабы не заснуть во время этого кропотливого занятия, дед забил полную трубку крепкой забористой махорки. Пуская густые клубы дыма, дед наконец отыскал у себя в доме иголку и нитку, и принялся штопать причинное место своих штанов. С глазами полными слез от едкого дыма махорки, в тусклом свете керосиновой лампы дед завершил свою работу и, не снимая обуви, лег на полати.
***
Темный водоворот закружил его сознание и подобно черной дыре начал поглощать деда, погружая его архаичный разум в сумрачные глубины тяжелого и тягучего сна. Пригрезилось ему гигантское зеркало, и устремил он взор свой в его глубину, и увидел он в зеркале еще не остриженную бороду свою. Тяжелым давящим взглядом, полным укора, смотрела борода в лицо деду, внушая ужас и трепет. Сквозь курчавые её пряди проступали лики предков деда Митродора. Дед наблюдал за их метаморфозами, как превращаются они одно в другое, до тех пор, пока не узнал в отражении самого себя. Лицо деда покрылось испариной от дурного предчувствия, и оно не обмануло Митродора. Дед понял, что борода в зеркале направила в его лицо заряженную двустволку. Рациональным умом дед не мог постичь, как борода может держать ружье и тем более целиться в человека, но этот факт был явлен Митродору в виде откровения, как прямое и непосредственное знание. Раздался оглушительный выстрел и зеркало деформировалось, но не разлетелось на тысячи осколков, а как бы надломилось на множество граней. Как в сложнейшем калейдоскопе отражались в них клочки бороды, ширинка деда, пальцы Акулины Порфирьевны, погруженные в ворох седых волос, глаз безымянного контент менеджера, лопасти квадрокоптеров, надкусанные яблоки, неоновые буквы с вывески барбершопа. То тут, то там мелькали в отражениях хлыщеватые лица пикап-тренеров с аккуратно стриженными бородками, самовлюбленных хипстеров и модных успешных блоггеров. В конце концов все пространство заполнило изображение густой косматой бороды, вытеснив со сцены лица и фрагменты человеческих фигур. И не было начала и конца этой бороде, и невыразима была ее курчавость. Бородяные потоки были лихо перекручены подобно ленте Мёбиуса и не имели ни начала, ни конца. В то же время эта система являлась бесконечным фракталом, по нитям которого, подобно могучим вихрям, носились вселенские токи. В этой внезапно индуцировавшейся гипер-реальности уже не было места деду Митродору. Он был исключен из игры. Этот симулякр бороды больше не нуждался в каком-либо реальном референте и в бесконечном цикле подпитывал и убивал сам себя в каждом своем фрагменте… Это была борода, лишенная не только патриархальности, но и какой бы то ни было субстанции. В каком-то смысле, это была даже и не борода вовсе, а лишь трансцендентная абстрактная идея самодостаточной герметичной бородяной системы. Эта система всюду производила сложнейшее нагромождение узоров и переплетений, которые лавинообразно усложнялись, и, достигая своего апогея, переживали катастрофу, разрушаясь до состояния изначального непричесанного хаоса. Старик проснулся в холодном поту.
В горле деда Митродора пересохло. Он поднялся и, прогоняя остатки кошмара, направился было на кухню выпить воды, но почувствовал другой зов природы, который был куда сильнее жажды. Митродора неудержимо тянуло в поле. Он шагнул в сени и отворил дверь во двор, впустив в дом пыльный серый ветер. Над горизонтом сквозь туманное марево неуверенно пробивался розоватый свет чахлой зари. Дед шел к краю пашни, все еще ошеломленный сном, ощущая дрожь и слабость в ногах. Дойдя до посевов гречихи, он встал и задумался было о том, как неприветливо встретило его сегодня это утро и это поле. Что-то безвозвратно изменилось в природе и в нем самом… Мысли об Акулине не приносили больше радости. Он стоял еще некоторое время, поглаживая свою короткую бородку, но малая нужда вновь очень остро напомнила Митродору о себе, выведя его из мрачных дум, и старческие руки его потянулись к поясу. Ширинку в это утро дед не обнаружил. Прошлым вечером в полутьме, усугубленной клубами едкого табачного дыма, он нечаянно зашил ее наглухо. Митродор оцепенел и долго стоял недвижимый среди пронзительной тишины этого странного утра... Ни крика петухов, ни пенья птиц, даже ветер будто внезапно умер. Солнце, лениво вползая на небесный склон, уже показало свой пылающий обод. Вдали послышался одинокий гул мотоблока… Начиналась новая эпоха…
Посвящается 33-летию нашего друга Дмитрия Казакова