Елена ШАРКОВА
24 июля 1826 года княгиня Екатерина Трубецкая первой из жён декабристов выехала из Санкт-Петербурга в Сибирь — к мужу, сосланному на каторгу за участие в восстании на Сенатской площади.
Ехать пришлось через Москву — сначала требовалось получить официальное разрешение. А уже потом путь молодой княгини лежал через бескрайние просторы России в далёкую зловещую Сибирь. Железных дорог ещё не было, да много где и никаких дорог не было. То болотистые участки, выложенные брёвнами, то песок или грязь, но везде — ямы, рытвины, ухабы. Днём и ночью трястись в холодной карете, отдыхать на неудобных станционных кроватях с клопами, есть что попало…
Екатерина Трубецкая уезжала из родительского дома — богатого особняка на Английской набережной. Здесь она выросла в подлинной роскоши — ходила по мраморным плитам из дворца Нерона, любовалась античными скульптурами и этрусскими вазами, читала книги по философии и искусству, танцевала на балах, слушала музыку, вкушала изысканные блюда с серебряной посуды.
Сомневалась ли она, меняя привычную жизнь на опасную неизвестность? Ни одной секунды.
Екатерина не представляла себя в разлуке с мужем, князем Сергеем Трубецким. Неважно где — только бы с ним. Супруги были так близки, между ними царило такое доверие, что Екатерина, в отличие от других жён декабристов, знала о заговоре.
«Всё мне чуждо, кроме тебя … я никого, ничего не любила равно тебе … мне одно было дорого — твоё благополучие. Я жизнь стала любить, собственно, с того времени, как счастье с тобой узнала» — писала Екатерина мужу в Петропавловскую крепость, где он ожидал приговора. Вместо смертной казни князя приговорили к пожизненной каторге, и Екатерина чувствовала невероятное облегчение: ничего, главное, он жив, а она, конечно же, будет рядом с ним.
«Екатерина Ивановна Трубецкая, — вспоминал декабрист Андрей Розен, — была некрасива лицом, не стройна, среднего росту, но, когда заговорит, так что твоя краса и глаза, — просто обворожит спокойным приятным голосом и плавною, умною и доброю речью, так всё слушал бы её. Голос и речь были отпечатком доброго сердца и очень образованного ума от разборчивого чтения, от путешествий и пребывания в чужих краях, от сближения со знаменитостями дипломатии».
Про доброе сердце Розен написал не для красного словца. Княгиня стала настоящим ангелом не только для мужа — в Сибири она помогала и остальным декабристам, и другим заключённым, и местным крестьянам, и соседям, и вообще всем больным и нуждающимся, меньше всего думая о самой себе.
Когда Екатерина Трубецкая в последний раз вышла на Английскую набережную, она не могла вообразить, что её ждёт, — грубость тюремных охранников, тяжёлая физическая работа, собственные болезни… Впрочем, если бы и могла — всё это было неважно.
На широком крыльце ей улыбались каменные львы — не грозные, а милые, они уютно свернулись по бокам от входа. Тем летом июль в Санкт-Петербурге был тёплый. Грело солнце, блестела Нева, кричали чайки. Трубецкая повернулась спиной к знакомым с детства львам, к родному дому, к своему блестящему прошлому и пошла навстречу счастью.