Последние несколько дней отметились для Карлоса низкой работоспособностью, упадком сил и творческой активности. Нарушения сна и плохое настроение, не желающее стабилизироваться в позитивное спокойствие, отравляли существование бессмысленной туманной хандрой.
Вообще, он всегда вставал очень рано, ближе к восходу, но сегодня сон покинул его совсем уж преждевременно — в 3:40 (обычный подъем происходил минимум на час позже). Отбалансированный механизм жизни явно давал сбой. Спустившись со второго этажа огромного семейного особняка, пародирующего со стороны внутреннего двора калифорнийский стиль, а на улицу выходящего простеньким намеренно безвкусным фасадом, Карлос приготовил на скорую руку банановые оладьи, запив их апельсиновым фрэшем (он уже несколько лет был вегетаринацем). Сорвавшиеся с цепей дворняги негативных эмоций и горестных воспоминаний, казалось, надежно заточенные в темницах философского осмысления прожитого, во всю неиствовствали с самого раннего утра, не оставляя шансов внутренней гармонии. И этот бездарный аналог земного ада преследовал его несколько дней подряд, мешая нормально медитировать и работать.
Карлос родился в богатой семье. Его отцом был бизнесмен, занимающийся производством и продажей строительных материалов, Мигель Фухимори (потомок японских иммигрантов, и дальних родственников 45-го президента Перу, а также испанских конкистадоров и коренного населения перуанских Анд — индейцев кечуа). Мать Карлоса Мария Кундалини (истинный ребенок советской дружбы народов — одновременно крымская гречанка, русская и еврейка) приехала из Москвы в Южную Америку в самом конце 1980-х. Кстати, странная, как бы греческая, фамилия его матери была, скорее всего, плодом ошибки паспортистов. Впрочем, истина уже давно была затеряна в бурлящем потоке исторических событий и семейных драм (её дед, изначальный носитель фамилии, пропал без вести еще в тридцатых). Несмотря на явные имущественные привилегии, традиционно неистово желаемые жителями бедных стран, жизнь Карлоса не была простой и безоблачной, как привычно лазоревое небо родного города Арекипа (самого солнечного в Перу). В подростковом возрасте он не был популярным ребенком и постоянно конфликтовал со школьным задирой Габриэлем, который почему-то (возможно, из-за довольно хрупкого телосложения) дразнил Карлоса педиком и частенько подкарауливал его на переменах, чтобы поиздеваться. Впрочем, по слухам боевой доминант сам был немного гомосексуалистом, а точнее бисексуалом. Вероятно поэтому, не принимая часть своей личности, он проецировал подавляемые качества на окружающих (так, терроризируя других, он пытался аннигилировать то, что не принимал в себе). Кроме того, Габриэль был немного расистом - потомок испанских колонистов, не обремененный примесью чужих кровей, он считал все смешанное население за людей второго сорта. Из-за этих проблем (а может и из-за частично японского происхождения) скромный ботаник Алехандро тяготел к образу жизни хикикомори, предпочитая компаниям и развлечениям свои хобби — программирование и изучение русского и английского, которые ему с удовольствием преподавала мать. Бывало, капризничая, он прибегал к полиглотской игре слов — подменяя в разговорах с матерью русское надо испанским nada (ничто), возможно интуитивно улавливая таким образом свое будущее околобуддийское восприятие бытия. 15-летие резко изменило полумонашескую жизнь Алехандро — он встретил Изабеллу Мендес, дочь отцовского друга, милую девушку одногодку. Между ними сразу промелькнула искра взаимной симпатии, разнесшая в щепки душный футляр прежнего существования юного затворника. В последующий год Карлос переживал хрестоматийное юношеское цветение первой чистой любви. Того самого чувства, которое описывается поэтами как наиболее точное переложение оттиска рая на загрязненный различными подлыми несовершенствами материал земного бытия. Незаметно для себя перейдя границы святой платонической любви, они, подобно Адаму и Еве, впервые познали друг друга как мужчину и женщину. После первой близости, они при любой возможности возвращались в Эдемский сад чувственной и телесной синергии. Единственным древом познания добра и зла, плод которого неумолимо придется вкусить, была необходимая разлука на время обучения Карлоса в ведущем московском техническом университете, возглавляемом родственниками его матери. Приближение этой малоприятной и почти неизбежной вероятности пугало влюбленных, но все же не было фатальным. Беда подкралась в своем излюбленном стиле — с черного хода, который, как общеизвестно, она может найти лучше любого сыщика. Семья Изабеллы отправилась на уик-энд в живописнейшую жемчужину провинции Арекипа — каньон Колка. Около 11 часов утра их синий Toyota Highlander, уходя от столкновения со внезапно вылетевшим из-за уступа скалы на высокогорном серпантине грузовиком, пробил ограждение и вылетел в обрыв. За последующие пару минут внедорожник превратился в комок искореженного металла с огрызками пластика, напоминающего хаотичную острую чешую. Что стало с семейством Мендес упоминать не стоит — достаточно сказать, что всех их хоронили в закрытых гробах. Следующие после этого известия несколько дней Карлос не помнил совсем, его память пробуждалась только на моменте покупки очередной дозы кокаина у того самого задиристого бисексуала Габриэля, который стал намного спокойнее относиться к окружающим, что, по-видимому, было необходимо из соображений продвижения его бизнеса. Родители довольно быстро заметили, что с сыном что-то не так, но не сразу поняли в чем дело. Алехандро порой не ночевал дома по несколько суток, спал днем, просыпаясь только по ночам, и очень полюбил глухие черные солнцезащитные очки. Только после того как он, нанюхавшись порошка, совершил неудачную попытку суицида — врезавшись на велосипеде в дорожный знак, сломав руку и потеряв сознание после удара головой (хотя его целью было вылететь в обрыв, подобно возлюбленной) — родители всерьез обеспокоились происходящим и таки добились истины. Прямо в гипсе Алехандро отправили в Финикс, штат Аризона, к сестре, недавно вышедшей замуж за американского бизнесмена и мецената, открывшего посреди пустыни Сонора центр по излечению наркозависимых. В последующие несколько месяцев комплексной терапии, страданий ломки и нервных срывов, Алехандро обрел гармонию и принял свою жизнь такой, какая она есть. Именно там он полюбил медитацию, сделав её неотъемлемой частью своей жизни.
После блестящей учебы в Москве, он вернулся домой, несколько лет посвятил поискам себя в различных отраслях программирования, а ближайшее полугодие занимался интереснейшей и крайне сложной для непосвященных работой — программированием экспериментальных протоколов для квантового компьютера под кодовым названием Jupiter Project. Он работал под ником Ange N через подрядчиков и не знал ни конечного заказчика, ни итоговых задач, которые бы в итоге стала решать эта выдающаяся вычислительная машина. Однако то, что он делал, по словам его основного заказчика, было подборкой паттернов для будущей симуляции процесса зарождения и развития Вселенной. В связи с этим где-то на периферии бесстрастно-просветленного сознания Карлоса брезжили лукавые огоньки тщеславной гордости осознания себя Демиургом.
Вообще, уклад жизни Фухимори был довольно прост — ранний подъем перед рассветом, легкий завтрак, плавание в домашнем бассейне и душ, занимающие в общем около 20 минут, медитация на несколько часов (чаще всего 4-5), затем второй завтрак, программирование, обед, программирование, занятие в домашнем тренажерном зале, программирование, ужин, получасовая игра на компьютере, программирование, вечерняя медитация (около 1-1,5 часов) и 5-6 часовой глубокий сон. С людьми он общался мало и редко — встречался с родителями за ужином, вел краткую переписку в сети с немногочисленными друзьями, крайне неохотно выходя за пределы дома, чтобы увидеть их вживую. Большая же часть его социальных взаимодействий осуществлялась по работе посредством интернета. Такое положение вполне устраивало Карлоса —программирование было делом всей его жизни, а медитации — главной радостью в ней.
Несколько сбитый с фарватера безупречного камерного существования монаха от программирования, Фухимори решил не отступать от стандартного ежедневного протокола. Вероломно отнятое организмом у самого себя время для сна, он потратил, разумеется, на медитацию. После водных процедур Карлос вышел во внутренний двор, погруженный в субэкваториально темную и по-горному холодную ночь. Глубокая антрацитовая бездна сверкала алмазной россыпью звезд и освещалась золотым диском Луны, напоминающим вкупе со своими кратерами древний культовый артефакт цивилизации инков. На Фухимори были его любимое одеяние: синяя однотонная футболка и такого же цвета спортивные штаны, сделанные из хлопка. Его погружающийся в транс закаленный организм был толерантен к привычным ночным 10—15 градусам Цельсия сухой и обычно спокойной атмосферы этой высокогорной пустыни. Разослав коврик для йоги на насыпи морской гальки, окаймляющей небольшой прудик (являющийся, к слову, истинной роскошью для этих засушливых мест), он выполнил несколько стандартных асан, уселся в позу лотоса и закрыл глаза, рассчитывая на куда лучшую, чем в предыдущие откровенно неудачные дни, концентрацию.
Тем не менее, надоедливая мартышка внутреннего диалога никак не желала униматься, каждые полминуты начиная устраивать раздражающие цирковые представления с реквизитом никчемных мыслей и инфантильных токсичных эмоций. Сегодня процесс шел еще хуже, чем вчера. Возможно сказывался недосып, но, скорее, причиной было нечто иное. Подобные состояния бывали и раньше — еще несколько лет назад, когда Алехандро только начинал считать себя более-менее опытным медитатором. Случались они и позже, но уже с меньшей амплитудой депрессивности. Вообще, эти периоды были непродолжительны и напоминали вполне естественные экономические кризисы. Однако состояние, досаждающее Фухимори последние дни было более затяжным и глубоким, чем все предыдущие.
Сознание медитатора медленно успокаивалось, ментальность погружалась в черно-синюю глубину бесстрастности и спокойствия, но очередная крикливо яркая петарда внутреннего диалога выбросила психику из приближения к ядру глубокого транса:
«Все же я был эгоистичен по отношению к Изабелле, не желая, чтоб она умирала….. Эх, да и так понятно, к чему это, так, давай дальше…»
Глубоко вдохнув прохладную тьму горного воздуха и освободившись с выдохом от лишнего напряжения, Алехандро в очередной раз утяжелил якорь своей концентрации, продолжая прерванное погружение.
«Кладбище на двух с половиной тысячах метров над уровнем океана, для большинства человечества её могила бы парила в небесах, если бы не было гор…»
Легким волевым усилием красная нить бесполезной мысли была бесстрастно обрезана.
«Типа квантовый симулятор Вселенной, ага, а кто абсолютно авторитетно верифицирует переменные? Весьма претенциозно….»
Младенческий визг разума был в очередной раз заглушен.
«Когда-то основой парадигмы физического осмысления Вселенной была механика, теперь — информация, типа даже в одном атоме камня есть N бит информации, весь я содержу N бит информации в N степени, потому все сущее в некоторой степени живо и не имеет начала и конца. Если брать за основу кубит, то бесконечная математическая прогрессия…»
Даже увлекательные на первый взгляд философствования были просто сорняком и потому также подлежали безжалостному выпалыванию.
На фоне этой попеременной борьбы с собственным разумом густая черная ночь плавно перешла в светлеющие спектром синего утренние сумерки. Отступление тьмы предвосхищало скорое появление Солнца из-за величественного стратовулкана Мисти, напоминающего нелицензионную и уменьшенную копию Фудзиямы. Именно в сторону этой могучей и потенциально опасной горы Фухимори и медитировал, бессознательно представляя себя самураем или буддийским монахом на родине предков, от которых ему досталась фамилия.
Со стороны покрытого легкой ледяной шапкой скалистого усеченного конуса подуло ощутимое прохладное течение ветра. Сквозь веки ударил первый луч, будто бы возносимого на верх из-за укрытия псевдо-Фудзиямы воздушного шара сияющего и согревающего Землю дневного светила. Обычно закрытые, глаза Алехандро открылись. Из жерла вулкана выползало истинное божество — дарящее жизнь всей планете великое чудо Солнца. Колышущий волосы ветер будто бы обласкивал тело Фухимори не только свежим утренним горным воздухом, но и девственными, еще не загрязненными обеспечением дневной суеты, юными и не слишком слепящими, желто-оранжевыми лучами. Глаза непроизвольно сузились, а лицо растянулось в широкой улыбке. Под бесконечностью сине-голубого небосвода, увенчанного короной желто-оранжевого светила по скалам тянулись медно-золотые потоки отраженного света, ниспадающего вниз ярким и одновременном незримым ливнем. Из-за уступов расползались тягучие сине-серебристые тени. Визуальное танго двух пейзажных доминант — Солнца и вулкана с таким говорящим названием Мисти было величественным и максимально прекрасным. Алехандро и дальше бы наслаждался в долгожданном внутреннем безмолвии этой мистерией, однако глаза вскоре начали болеть от переизбытка прямого света и ему пришлось закрыть их. На сетчатке долго оставались желто-оранжевые слепящие блики, даже когда Солнце поднялось выше уровня прямого контакта с глазами.
Получив инъекцию эстетического наслаждения, ум все-таки успокоился. Ментальность Алехандро безмятежно погружалась в спокойное блаженство тишины, гармонии и баланса.
Вообще, Фухимори был сугубо рациональным человеком и всегда воспринимал медитацию просто как технологию, отрицая как метафизическое и трансцендентальное объяснение её эффектов, так и обрядовые вкрапления некоторых техник. Тем не менее, строгую моральную и экзистенциальную аскезу (преимущественно буддийского происхождения) он все же старался соблюдать, считая, что её дисциплинирующей и балансирующей мировоззрение и психику опцией. Переживаемый опыт был для него прикосновением к тонкой семантике бытия, такой же, в сущности, как математические формулы или лингвистические правила, только до конца непознанной. Это был отсвет знаковой системы универсального языка Вселенной, который можно было бы познать разумом, если бы тот не был врагом медитации. Но сейчас в нем будто что-то перещелкнуло — триггер переключил способ восприятия, существовавшая ранее перегородка была сломлена. Его разум был чист и безмятежен — это были не мысли, на смену им пришло некое интуитивное понимание, не оформленное в конкретные идеи или языковые формы. Эти новые знания были подобием осознанного безоценочного восприятия того рассвета, свидетелем которому он только что был. В данный момент он проживал, что восприятие Вселенной как информации или механики, или чего-либо еще есть часть истины и только лишь вопрос парадигмы, но у Абсолютной истины нет идеологических постулатов и она не познается только логически, также как и не может быть использована в практическом смысле. Он ощутил, что разграничение материального и идеального, как и рационального и чувственного — только иллюзия и следствие ограниченности людского восприятия. Люди вообще, и он сам в частности представлялись ему как часть целого, которой не дано полноценно осознать, но дано почувствовать трансцендентный дух Сущего. Каждая мысль и эмоция были всего лишь призраками прошлого и шаблонами будущих привидений, но в этот самый, постоянно ускользающий, момент всё Бытие немыслимым образом проходило через его существо, соединяя все миры и галактики, все атомы, вместе с их протонами, нейтронами и квантовыми промежутками в один колеблющийся триллионами в N-ной степени сочленений сгусток, создающий вибрации, отдающиеся во всех концах Вселенной. Он сам, Алехандро Фухимори, сидящий ранним утром на заднем дворе семейного особняка среди высокогорной южноамериканской пустыни на насыпи из морской гальки под куполом сине-голубого неба, озаренного ярко-желтым Солнцем, не был тем, кто был только что описан, на самом деле. Он, как все и всё, являлся лишь арендатором, композитным материалом, составленным из тех алхимических элементов Бытия, которые уже существовали, реализуя себя сообразно получившимся сочетаниям и собственным свойствам через объективные и непреложные закономерности. Аренда каких-то качеств заканчивалась, на смену им приходили другие, всё это течение не имело отношения конкретно к нему или кому-то (чему-то) еще, будучи одной непрерывной динамической иллюстрацией абсолютного всепоглощающего Величия Бытия в самом себе, в котором ничего не имело начала, конца или устойчивой завершенности.
Это переживание было истинным блаженством — метафизическим уютным очагом чего-то очень близкого и родного, но одновременно далекого, призрачного и недоступного в полной мере.
Соматический маятник, качнувший Алехандро из депрессии в блаженство, уравновесился в стабильное спокойствие привычной осознанности. Несколько часов медитации кончились, пройдя совершенно незаметно. Подобного удовлетворения он еще не испытывал. Теперь посвежевший разум был освобожден от обета молчания и мог безнаказанно формулировать мысли:
«Вот это да! Сильное переживание, никогда такого не чувствовал, какое же блаженство! Надеюсь еще получится вернуться в это состояние! Каким же я был дураком, когда употреблял наркоту или тратил время на всякую чушь, думая что этот псевдо-кайф мне в чем-то поможет или сделает меня счастливым. Если счастье и доступно человеку, то пережитое мной сейчас наиболее близко к нему!»
Слегка размяв затекшее, но необычайно легкое, будто бы растворившееся в воздухе, тело, Алехандро поднялся со своего нагретого коврика для йоги. Мир просыпался — его родители собирались на работу, город погружался в обыкновенный шумный зуд суеты, Солнце, лишившееся девственного новорожденного откровения, привычно освещало мир своих подопечных. Над его головой лежал безграничный и безвременный вездесущий океан неба, переливающийся всеми оттенками синего, неба, воздушное пространство которого объединяло всех живущих на этой планете, было частью всех нас. Фухимори, стоящий на земле в своей синей одежде, чувствовал себя единым с этим безмятежным лазоревым блаженством.
В этот момент вся великая и сложная работа Фухимори, к которой несмотря на свой интерес, он и раньше относился спокойно, казалась ему сущей ерундой и фикцией, но он не отказывался от нее, радостно и покорно принимая как данность. Однако все это, в сущности, ничего не меняло. Если заглянуть за ширму пространственно-временных связей и доступного восприятия — что и для кого это вообще могло поменять?