Меццо-сопрано Ольга Бородина выступила на Новой сцене Мариинского театра

В последние пару десятилетий певица выходила в Мариинском театре в партиях Кончаковны в «Князе Игоре» Бородина, Марины Мнишек в «Борисе Годунове» Мусоргского. Еще недавно она была бессменной Марфой в «Хованщине» Мусоргского. В июне 2021 года Ольга дебютировала на родной сцене в партии Графини в «Пиковой даме» Чайковского, и сегодня поклонники со всей страны продолжают съезжаться, чтобы послушать ее интерпретацию этого легендарного мистического образа. Две всемирно признанные дивы, меццо-сопрано Элина Гаранча и Анита Рачвелишвили, называют Ольгу Бородину певицей, на записях которой они продолжают учиться, настраивая свои голоса.

Ольга не жалует юбилеи и светские рауты, поэтому и к программе этого концерта подошла с определенной дозой иронии, поставив встык сцены из «Бориса Годунова» и «Пиковой дамы»: сцену у фонтана юной амбициозной Марины Мнишек с Самозванцем — и сцену у постели Графини, «уходящей натуры», к которой Герман прибегает узнавать тайну трех карт.

Среди участников вечера были тенор Иван Гынгазов и сопрано Татьяна Сержан — солисты, появление которых рядом с главной героиней события означало не только ее доброе и дружеское к ним отношение, но и, главным образом, признание их как равновеликих партнеров по сцене. В знаменитой сцене у фонтана молодой пылкий тенор Иван Гынгазов блистательно обыграл неприступность Марины, заходя к ней и так, и эдак. Он же перевоплотился и в одержимого инфернальной страстью Германа в сцене в спальне Графини. «Держательницу» тайны трех карт певица представляет, вопреки стереотипам, как действительно русскую красавицу, исполняя знаменитую песенку из оперы «Ричард Львиное Сердце» Гретри как абсолютный бриллиант — в полный голос, любуясь красотой тембра, безыскусной мелодии, тщательно выпевая все детали, будто перебирая драгоценности в дорогой шкатулке. Она своим голосом словно показывает сходящему с ума герою запретный плод, ту красоту, которая приводила в восторг любовников ее молодости. Валерий Гергиев творил в этот момент с оркестром что‑то невообразимо прекрасное, упиваясь эстетикой мистической призрачности в звуке, вытворяя завораживающие оркестровые па, уносясь вместе с любимой певицей в то далекое прошлое, когда, как поет Графиня, «а бывало: кто танцевал, кто пел?».

Но еще большее откровение ждало слушателей в «Песнях и плясках смерти» Мусоргского на стихи Голенищева-Кутузова. Этот цикл был предварен «Картинками с выставки» в оркестровке Равеля. Валерий Гергиев направлял лучи дирижерской палочки на самые незаметные штрихи в этих «картинках», беря на вооружение тихую динамику, словно давая осознать, что лишь в тишине может прийти истина понимания. Роскошь партитуры Мусоргского он проецировал на композиторские достижения ХХ века. «Старый замок» из «Картинок с выставки» протянул интонационные и тематические нити к «Серенаде» из «Песен и плясок смерти». Ольга Бородина вышла исполнять этот цикл в причудливом костюме — будто стремилась показать всю шокирующую нелепость и даже отталкивающую вульгарность «смерти-утешительницы». Все, что происходило дальше, норовило выйти за рамки искусства. Таких пугающе шелестящих пианиссимо нездешней, нечеловеческой природы в этом цикле не доводилось слышать ни у кого. Музыка звучала словно из другого мира, переливаясь гипнотизирующими сознание гармониями и тембровыми микстами.

Певица и дирижер творили невероятное — то, что должно бы происходить на каждом концерте при встрече с классической музыкой, но что случается раз в столетие. Четыре леденящие душу страшные истории — «Колыбельная», «Серенада», «Трепак» и «Полководец», в которых смерть меняла маски, предстали как четыре шедевра вокальной музыки. В них Ольга Бородина показала, что такое быть артистом, держа под контролем свои эмоции и чувства, оберегая и бесконечно ценя их и у тысяч любимых слушателей.