Мама очень тяжело болела. Я как могла пыталась облегчить ее страдания. Доставала редкие лекарства, искала возможность проконсультироваться у самых лучших врачей. Но болезнь не отступала...
Мне было горько и очень страшно, ведь мама была еще не старой, могла бы еше жить и жить... Как-то она позвала меня:
- Посиди со мной, дочка.
- Конечно, мамочка.
- Скажи, Риточка, ты помнишь что-нибудь из своего детства?
Я улыбаюсь, глажу ее руку и говорю:
- Помню, как все обнимались и плакали в День Победы. А совсем юный солдатик подарил мне шоколадку. Еще я помню, что ты мне в этот день надела новое платье синего цвета и повязала красивый голубой бант. Он все время съезжал на лоб, а ты его поправляла.
Тень улыбки промелькнула на маминых синих, искусанных губах:
- А еше... еше что-нибудь помнишь?
«Почему она меня расспрашивает об этом? - подумала я. - Ведь мама очень не любит вспоминать о войне, тем более - говорить о ней».
- Постарайся, доченька, вспомни...
- А еще помню, как ты почему-то боялась выпускать меня на улицу.
Мы жили в большом доме на втором этаже. Я видела, как под окном играют дети, и просилась к ним, но ты не разрешала, а я плакала... Еше у нас были антресоли. Когда в дверь кто-то стучал, ты заставляла меня туда залезать и прятаться за тюком с одеждой.
- Помнишь колонну людей? А по обеим сторонам - немцы с овчарками?
Ни колонны, ни немцев с собаками я не помнила. Хотела сказать об этом, но осеклась на полуслове. Немигающие мамины глаза в упор смотрели
на меня. Во взгляде были мука и любовь, но уже не было жизни...
Я сползла с кресла, уткнулась в остывающее тело и заплакала. Со смертью мамы у меня во всем мире не осталось ни одной родной души... Уже после
поминок, опухшая от слез, я достала из шкафа семейный альбом. В детстве и юности я очень любила его рассматривать и подробно расспрашивала
маму о людях на фотографиях.
- Это мы с Алешей в Крыму, еще до войны, - рассказывала мама, ласково поглаживая пожелтевший снимок.
Я с трепетом вглядывалась в отцовские черты, а потом подолгу простаивала перед зеркалом, выискивая сходство.
Радовалась, когда находила. Например, брови у меня были отцовские - широкие, вразлет. И волосы так же, как у него, вились. Теперь я осталась
одна на белом свете...
Дни проходили однообразно и тоскливо. Целый день за швейной машинкой, по вечерам - разглядывание альбома, ставшее своеобразным ритуалом. Три года я прожила в окружении призраков, а когда одиночество стало совсем нестерпимым, решила родить ребенка.
Первая поездка на курорт была безрезультатной, из второй я привезла долгожданную беременность.
Все девять месяцев я ошушала себя канатоходцем над пропастью. Молилась: «Только бы не сорвалось!» Не сорвалось,
слава богу. Родилась дочка. Я назвала ее в честь мамы - Надеждой. Она стала моей самой большой любовью, моей отдушиной, спасением от одиночества.
Когда Надюше исполнилось двадцать два года, она привела в дом парня:
«Мамочка, познакомься, это Игорь».
Игорь переминался с ноги на ногу, лицо его было каким-то по-детски беззащитным. Он стащил с себя мокрые ботинки, но продолжал топтаться
в прихожей. И в этот момент я поняла, что хотела бы, чтобы этот парень стал моим зятем и отцом моих внуков.
Не знаю, откуда взялась эта мысль, но она была такой отчетливой, что я даже прикрикнула на Надю, что случалось очень редко: «Ну что ты стоишь, проводи гостя в дом. А то ведь и сбежать может. И носки сухие дай».
Игорь снял рюкзачок, достал из него веточку мимозы, протянул ее мне: «Я ведь чего пришел... Мы с Надей... Это... В общем, я прошу... я хочу...
- Попросить у меня ее руки, - закончила я за него фразу и тут же выпалила:
- Я согласна.
- Я же говорила, что у меня мама - лучшая в мире! А ты, дурачок, боялся, - счастливо рассмеялась Надя. Так в моей жизни появился Игорек.
Понимаю, что для многих словосочетание «любимый зять» звучит необычно, но ведь и я относилась к нему иначе, чем теща из анекдота. С первого дня считала его не зятем, а сыном.
Когда родилась внучка Юля, Надя попросила:
- Мама, если ты не против, давай съезжаться. Я очень хочу, чтобы мы все жили вместе. И Игорь тоже. И тебе не так одиноко будет, и мне Юльку
нянчить поможешь. Я не колебалась ни одной минуты - сразу же согласилась.
Дали объявление о продаже квартир - моей и детей, стали подыскивать одну большую. Перед самым переездом я сортировала веши: это возьму с собой, это отдам соседям для дачи, это выброшу...
Когда сумки, чемоданы и коробки были собраны, а хлам выброшен, я решила на всякий случай еще раз проверить шкафы, ящики, тумбочки - не забыла ли чего нужного.
...Тайник нашла случайно. До этого сто раз лазила в письменный стол, но никогда не обращала внимания на то, что между дном нижнего ящика и дном
тумбы остается зазор в несколько сантиметров, замаскированный деревянной планкой. Поддела отверткой дошечку и просунула ладонь в щель.
В самой глубине нащупала небольшой сверток и извлекла его из тайника. Развернула пожелтевшую газету и обнаружила там старую фотографию.
Судя по одежде, прическам и напряженным позам запечатленных на ней незнакомых людей, фотография была сделана до войны.
Темноволосая женщина сидела на стуле. Одного ребенка - грудного младенца - она держала на руках, другой, мальчик лет четырех, приник к матери слева. За спиной у женщины стоял молодой мужчина. Я только мельком бросила взгляд на старый снимок, потому что, кроме него, в свертке оказался еще и документ - метрика какой-то Кривицкой Маргариты Александровны.
В графе «родители» были вписаны Кривицкий Александр Борисович и Кривицкая Анна Ефимовна...
Торопливо перечитала. Еще раз, еще... Мозг фиксировал какую-то странность, посылал в сердце сигнал тревоги, но что именно меня так зацепило, я не могла понять.
Когда поняла, от волнения даже холодным потом прошибло. Кроме имени, у меня с Маргаритой Александровной полностью совпадала дата рождения!
После этого открытия я совсем другими глазами стала рассматривать фотографию.
Второе открытие последовало за первым: в юности я была очень похожа на изображенную на снимке женщину. Усевшись прямо на пол посреди тюков и сумок, я судорожно начала листать семейный альбом. И тут же последовало ещё одно открытие: здесь нет ни одной моей младенческой фотографии!
Почему-то сомнений не было вообще: я сразу и бесповоротно осознала, что найденная в тайнике метрика выдана мне, а люди на снимке - мои родители, брат и я.
Медленно закрыла альбом. Много лет он был моей реликвией. Он и останется реликвией до конца дней, но люди на фотографиях не были
моими родственниками. На старости лет я лишилась корней. В горле стоял ком, сердце давила тупая боль.
Конечно, я рассказала о своей находке детям. Однажды Игорь вернулся с работы раньше, чем обычно, и торжественно протянул мне какие-то бумаги с печатями и гербами.
Я прочитала первую строчку: «В связи с вашим запросом... », а потом буквы запрыгали и мутно расплылись. Я отдала лист Игорю: «Не могу, сынок...
Прочитай сам». Игорь читал, а я терла и терла ладонью грудь, пытаясь унять нарастающую в сердце боль. «Кривицкий Александр Борисович... Пал смертью храбрых... За мужество и героизм посмертно награжден орденом Славы III степени.
Похоронен на воинском кладбище города Будапешт. Кривицкая Анна Ефимовна, Кривицкий Михаил Александрович, Кривицкая Маргарита Александровна, согласно архивным данным, предположительно
были расстреляны немецко-фашистскими оккупантами в 1942 году. И вдруг, в тот самый момент, когда Игорь читал мне эту бумагу, у меня
перед глазами явственно возникла колонна людей, бегущих по мостовой.
А по краям колонны - немецкие солдаты с овчарками. Немцы подгоняют людей, бьют замешкавшихся прикладами и громко переговариваются.
Вдруг чьи-то руки выбрасывают меня из колонны, другие руки подхватывают у самой земли... Вот такие непредсказуемые сюрпризы порой выкидывает человеческая память.
Через три недели я выходила из самолета в аэропорту Будапешта. Почему-то была уверена, что отца похоронили в братской могиле, но ошиблась. Среди плит-близнецов я быстро отыскала ту, ради которой приехала. «Гвардии лейтенант Кривицкий А.Б.»...
Я кладу на плиту цветы и говорю мысленно:
«Здравствуй, папа». Затем так же безмолвно рассказываю ему о своей жизни: о маме, Наде, Игоре, Юле.
Вдруг за моей спиной кто-то говорит:
- Спасибо вам.
- За что? - улыбаюсь я
- Вы только что положили цветы на могилу моего отца...
- Вашего?! - вдруг чувствую, что говорить не могу, душат слезы. Брови мужчины взлетают вверх, и он бормочет что-то. Я делаю несколько шагов
к мужчине и шепчу: «Михаил?»
-Да, Михаил,-он ошалело крутит головой, не зная, что делать с сумасшедшей старухой, повисшей у него на шее.
-Я - Рита, Рита, Рита... - повторяю, как попугай, потому что все остальные слова куда-то выветрились из памяти.
- Господи... Жива...
Мужчина начинает тяжело оседать на землю. Я сажусь рядом на траву. Люди, пришедшие на кладбище, с удивлением оглядываются на пожилую
пару, обнимающуюся, сидя на земле. Нам с Мишей наплевать на прохожих. Мы торопливо, перебивая друг друга, рассказываем каждый
о своей судьбе.
Брат рассказал, как ему удалось спастись. Мама, узнав, что евреям велено срочно переселиться в заводские бараки, приказала сыну спрятаться. Он несколько дней отсиживался в подвале разбомбленного дома. Его нашел старик, живший в том же районе города.
Яков Маркович - так звали старика - приютил мальчика и прятал до конца войны. Потом Миша попал в детский дом. Пытался найти родных, но ему
сообщили, что все погибли.
Много лет проработал мастером на мебельной фабрике. О своей семье говорил с такой гордостью, что у меня в груди разливается
теплая волна. - У тебя есть их фотографии? - спрашиваю я.
- Я тебе вышлю столько, что некуда будет девать, - смеется Михаил.
Он берет меня под руку и идет провожать до гостиницы.
Сейчас в моем старом альбоме для фотографий все снимки разложены вперемешку. Я это сделала специально: не хочу рассортировывать людей
на фотографиях на живых и умерших, потому что они все живы в нашей памяти.
Я не буду разделять их на родных по крови и не родных. Потому что неродных среди них нет. Ни одного.