Пошла мода по Европам на болезненную бледность и вид печальный среди барышень, да и докатилась до наших краёв. Барская дочка, Мария, румяная, пышногрудая, попала под новое веяние. Собрала дворовых девок, чтобы корсетом потуже утянули, те рады стараться. Зашнуровали так, что не выдохнуть, ни вдохнуть. На лице румянец сменила краснота, пот крупный на лбу выступил, на болезненную бледность и намека нет, но мода диктует свои правила. Марию запудрили мукой, потому как других белил во всей губернии не сыскать.
Сидит барынька, женихов ждет, в окошечко глядит с видом печальным. За окном зелень весенняя колышется, по полю детишки бегают, смеются. Захотелось туда, с девками дворовыми в жмурки поиграть, но нельзя, веселость нынче не в почете.
День сидит, два сидит, все глядит в окошко. А там уже берёзки нежную дымку проклюнувшихся почек поменяли на переливный шёлк зеленого листа. Сразу детство вспомнилось, хороводы да салочки. А тут пастух с дудочкой такую тоскливую мелодию заиграл, у Марии аж слеза по мучным белилам покатилась, оставляя на щеке мутную, клейкую полосу.
Еще через неделю на девку настоящая хандра напала: ни ест, ни пьет, шитья в руки ни берет, — вот как есть принцесса европейская. Тут женишок пожаловал. Посмотрел на барыньку, рот скривил, мол толста девка, стыдно выйти в люди.
Вроде тихонько сказал, но модница услыхала. От возмущения грудь так вздыбилась, что шнуровка на корсете лопнула. Сняла невеста туфлю и запустила в привередливого. Тот вид обиженный сделал, развернулся и к выходу, вот там то вторая туфля и прилетела ему в затылок, только головенка, как у гусенка покачнулась. Развеселилась Машенька, смех-колокольчик, на весь терем зазвенел: "Гоните, папенька, гуся столичного до самых Европ!"
За окном пастушек плясовую заиграл, подскочила барынька и, как была, босая побежала на зеленый лужок. Туда, где детишки бегают, и девки дворовые в жмурки играют. Пропадите вы пропадом со своими модами, нам и так хорошо!
