Дмитрий Селезнёв (Старый Шахтёр) специально для проекта @wargonzoya о мостах и дорогах войны.
– Так, смотри. Едешь по проспекту до упора. Потом поворачиваешь налево, потом по указателю выезжаешь на ДКАД… – я внимательно выслушиваю по телефону инструкцию от Славы, нашего водителя. Мне нужно добраться из Донецка до Горловки через Ясиноватую, и в этот раз я еду один. Ранее я несколько раз уже ездил в экипаже, и за рулём был тогда Раллист – другой наш водитель, «спартанец», повёрнутый на военной экипировке и экстремальной езде. Но Раллист, согласно своему позывному и увлечениям, всегда гнал так, что было не до запоминания дороги – вестибулярный аппарат весь трясся, кружилась голова и немного подташнивало.
Для такой быстрой езды, которую, как считал Гоголь, любой русский, были ещё веские основания – до Ясиноватой Раллист всегда выбирал кратчайший путь. А кратчайший путь лежал в нескольких километрах от линии фронта, и дорога находилась в зоне минного и артиллерийского обстрела, о чём свидетельствовали ямы от разрывов в асфальте и обломанные деревья в пробегающей по сторонам лесополосе. Чем ближе к передовой, тем быстрее ты должен передвигаться – тем самым ты уменьшаешь вероятность попадания по тебе случайного снаряда или мины. Или даже шальной пули.
Это правило мною было усвоено ещё в самом начале СВО. Мы тогда приехали к «спартанцам», которые штурмовали Волноваху. Они уже вошли в город, закрепились, а своим перевалочным пунктом сделали ангар автомобильной мастерской на окраине у въезда. В ангаре готовились зайти в Волноваху ещё группы штурмовиков, туда же загнали два БМП. Ещё одно БМП до города не доехало и дымилось, догорая, на улице в поле. Дымилась и земля – от поля, вспаханного железом, поднимался пар. Пришла жара в начале марта – дымилась кострами городских сражений и сама Волноваха – в облачное небо с разных районов города впивались дымки. Город подвергался артобстрелу, в воздухе гремело, стучало, грохотало.
Но иногда в этой симфонии разрушения возникали паузы, и обстрел на некоторое время прекращался. В одних из таких антрактов из города на нас выехал автомобиль с гражданскими.
Автомобиль, из стёкол которого торчали белые ленточки, был нами остановлен. В нём находилась семья с двумя маленькими детьми. Они собирались ехать в Ближнее, в село под Волновахой, где находились пожилые родители и лекарства для маленькой девочки – та была больна эпилепсией. Но ехать в Ближнее было плохой идеей. В Ближнее прилетало, дорога была разбита снарядами, гусиницами и распутицей, и проехать туда на легковом транспорте было очень затруднительно, если и невозможно.
Пассажирам легковушки нами было навязано более разумное предложение – ехать в Бугас. Там было относительно безопасно, и там собирали беженцев из Волновахи в колонну. Но молодая мамаша была растеряна, она смотрела на нас глазами испуганной крольчихи, пыталась возражать, её голос дрожал, она жалобно причитала, что ей надо в Ближнее. Она не понимала, что сейчас в Ближнее дорога может оказаться очень дальней. Она была готова расплакаться. Она не понимала, что происходит.
Честно говоря, я тоже до конца не понимал, что происходит, когда получил приказ сесть за руль нашего джипа. Я и сам находился только в стадии адаптации к военным условиям и пребывал в состоянии прострации. Я не мог ещё свыкнуться с мыслью, что вполне возможно именно сейчас прилетит какой-нибудь кусок железа и всех нас убьёт – такая необратимость казалась мне ужасно несправедливой. Всего-то несколько недель назад я жил привычной питерской жизнью и не верил, что начнётся война. А тут такая смена обстановки. А так как провожатый «спартанец», который нас привёз в Волноваху, оставался здесь, то на меня в этот самый конкретный момент взвалилась большая, как мне казалось тогда, ответственность – проехать под возможным обстрелом два километра по засыпанной осколками трассе, где тут и там стояла раскрученная бронетехника.
– Ты готов? – спросил меня Семён, военкор гораздо более опытный, но неумеющий водить.
Я кивнул.
– Ты должен ехать с максимально большой скоростью! Дави на газ! А вы езжайте за нами! Не отставайте! – сказал он отцу перепуганного семейства, – вот, возьмите бронежилеты, укройте ими детей, – мы передали им в машину пару наших броников.
Когда ехали по опасному участку, стрелка спидометра дрожала на отметке в 140 км в час, а я опасливо поглядывал направо, где из посадок нас могли обстрелять. Как выяснилось позже, смотрел я туда совершенно зря – глядеть нужно было налево, враг был с левой стороны, и только слева мог вестись огонь. Так как я приехал на Донбасс только пару недель назад, то ещё очень плохо ориентировался на местности.
Но до Бугаса тогда доехал.
– …потом ты проезжаешь обваленный мост… – Слава по телефону продолжает объяснять мне дорогу до Ясиноватой.
Мосты… Разрушенные мосты на Донбассе – привычное дело. Особенно часто встречаешь их на освобождённых территориях. Отступая, противник отплёвываясь и харкая снарядами, минами и ракетами, подрывает мосты за собой. Как-то мне удалось стать свидетелем одного такого подрыва. Мы находились на острие атаки, шло наступление на Мариуполь. Бойцы народной милиции ДНР уже зачистили Талаковку, и мы стояли вместе с командиром артдивизиона «Белым» у бензоколонки на окраине села и пользуясь случаем нахаляву сливали бензин. Мариуполь был на расстоянии одного рывка, перед городом Марии оставался последний посёлок Сартана, и туда уже заходили группы наших штурмовиков. Мимо нас, по дороге к Сартане, шла военная техника, как вдруг раздался мощный «бабах» и в полукилометре вырос грибок. Это отступающие неонацисты-азовцы подорвали мост через Кальмиус. Взрыв был мощный, а так как у страха, как известно, и глаза велики, мне показалось что даже тепло от взрыва коснулось моей щеки. Через полчаса мы уже были на обрубке моста и снимали как донецкий спецназ форсирует реку на надувной лодке. А на горизонте над Мариуполем уже вились чёрные ураганчики пожаров. Вдруг я услышал быстронарастающий
– …а этот взорвать они не успели, – сопровождавший нас военный указал на сапёра, который разминировал мост перед Талаковкой в тот момент, когда мы по нему проезжали обратно, возвращаясь домой.
Не сказать что я сильно обрадовался этой информации.
– Сколько? – испуганно и восторженно переспросил я, узнав, что мы туда-сюда ездили по тонне взрывчатки.
Чтобы взорвать мост перед Волновахой на трассе Донецк-Мариуполь врагу понадобилось, наверное, около десятка тонн. Этот автомобильный мост в районе Новотроицкого был не через реку, а через холмистый ландшафт. На этой дороге располагался пропускной пункт – граница после событий 2014 года установилась в этом районе. Перед началом СВО враг предусмотрительно отошёл на свою вторую линию, а когда началось наше наступление, асфальто-бетонное полотно было подорвано.
По этому участку пути долгое время опасно было ездить. От трассы противника отогнали, но недалеко, и дорога постоянно обстреливалась. Со стороны Волновахи после Бугаса и со стороны Донецка после Еленовки были выставлены блок-посты, и даже наша мигалка, купленная в донецком магазине, пропуск ДНР за стеклом и самоуверенный вид не всегда помогали проехать без проверки документов. Но мы рисковали – проезд через этот отрезок существенно экономил время, объезд полями через Докучаевск увеличивал путь на 40 минут, а также вместе со временем, увеличивался и износ амортизаторов.
Когда я стал ориентироваться на местности и освоился до такой степени, что вызвал из столицы на майские праздники свою жену, мы вместе поехали по редакционному заданию в освобождённый недавно Мариуполь.
– Пропускаю, но в последний раз, – строго сказал боец, остановивший мой броневичок на блок-посту. Я не стал спорить. По инструкции меня должен был сопровождать какой-нибудь брутальный военный, а не красивая девушка. Мы проехали опасный участок, как и положено с большой скоростью, перескакивая с полосы на полосу и объезжая осколки. Перед подорванной секцией ушли вправо и спустились вниз – автомобильный трафик был налажен под мостом. Мост надёжно охранялся – под ним стоял БТР с направленным на нас дулом. Проезжая мимо, я поприветствовал бойцов возле него, показав им открытую ладонь.
Обратно, помня обещание постового больше не пускать, мы поехали уже через Докучаевск, и вместо прямой сделали эллипс в 40 минут. И правильно сделали – на выезде из Докучаевска от минного обстрела горело поле, а из посадки шмалял во вражью сторону наш танк – были видны вспышки на опушке. Участок трассы, по которой мы ехали утром обстреливался, и если бы мы возвращались по этой дороге, то попали бы под перекрёстный огонь. Несмотря на то, что вероятность прямого попадания в наш бронеавтомобиль была относительно невысока, но всё равно находиться под обстрелом это всегда нервно и неприятно.
После весны наступило лето, и этим летом мне запомнился ещё один разрушенный мост. Это было в Волчанске на границе с Россией. Тогда уже – бывшей границей. Мы направлялись из Лимана, уже Красного Лимана, в Белгород, чтобы уехать на побывку в Москву. По пути заехали в Купянск, наш уже Купянск, и сгрузили в сейф одной молодёжной проправительственной организации оружие, которое возили с собой на всякий экстремальный случай, – оружие могло стать предметом долгих вопросов и разбирательств на пограничном пункте.
К слову надо сказать, что приграничные дороги в Харьковской области отвратительные. И виной тому не война, точнее, не совсем она. Дороги разбиты временем и долго не ремонтировались. Асфальт с дорог облез, повсюду ямы, камни, галька, как будто едешь не по административному центру, а по заброшенной в глухомани деревне.
Наверное, это целенаправленный саботаж украинских властей, рассуждали мы, проезжая поздним вечером Волчанск. Видимо, дороги не ремонтировались специально и, как минимум, с 2014 года, чтобы задержать возможное наступление русских на Харьков. Но русские всё равно наступили и даже специально подорванный мост на окраине Волчанска их не остановил. Увидя перед собой звёздный провал, мы свернули, как и положено, для этих мест и времён, под мост и выехали в поля. И долго мы по ним плутали, не находя переправы. Вернулись, поехали в другую сторону, в лес. Потом вернулись снова в поля. Потом снова заехали на мост и остановились, стали писать сообщения нужным людям.
Время было позднее, день был насыщенный, и он измотал нас, мы были замученные и нервные. Усталые и довольные ребята возвращались домой – так пишут в детских сочинениях – это не про нас, мы были усталые и раздражённые. И писали мы историю своей жизни и своей страны. В этот день мы преодолели сотни прифронтовых дорог Донбасса и Харьковщины, и нам предстояло ещё намотать на колёса сотни километров на пути в сердце России, биение которой явственно ощущалась нами и всеми, кто находился на территории бывшей Украины. И наши сердца с нашей Империей бились в унисон. В отличие, наверное, от большинства жителей Москвы, куда мы направлялись.
В конце концов, нужные люди написали нам ехать просто вперёд. Оказалось, что в случае с мостом за Волчанском не стали сооружать параллельную переправу, было найдено другое техническое решение. В пролом просто насыпали гравия и земли, и по нему можно было проехаться, как на американских горках.
Или на русских, так точнее.
После пропускного пункта в Шебекино, который мы проехали быстро благодаря протекции нужных людей, в Белгородской области сразу начались хорошие, имперские, дороги. Заряженные энергетиками, мы ехали по ним всю ночь, поочерёдно меняясь с Раллистом. Благо по платным российским трассам для машин с дэнэровскими номерами тогда проезд был бесплатный.
Все дороги ведут в Рим – утром мы въехали в Москву. Въехали мы триумфаторами. На МКАДе водители проезжающих машин удивлённо смотрели на наш автомобиль, а некоторые восторженно бибикали. Наш драккар, чёрный прадик, весь в пыли фронтовых дорог и в дырах от осколков, с защитной сеткой на крыше и Z-ками из скотча на стекле, облепленный наклейками батальона «Спарта» и «Сомали», смотрелся белой вороной среди машин на кольцевой вокруг сытой и солнечной Москвы.
Вернувшись с бала на корабль, мы тоже были удивлены непривычной окружающей обстановкой. За окнами не было привычных пейзажей с разрушенными зданиями и сожжённой бронетехникой. Не было слышно глухих разрывов и хлопков. Голубые горизонты по бокам были девственно чисты, они не были измазаны чёрными дымами пожарищ. Над нами несколько раз спокойно пролетел вертолёт, и никого, никого, кроме нас, это не напрягало. Асфальтная дорога была ровной и чистой, без ухабов и следов прилётов. Вдоль неё чередой сменяли друг друга аккуратно расставленные дорожные знаки и указатели. За обочиной на изумрудных газонах взрывались яркими красками клумбы с цветами. Из ада войны мы въехали, ворвались в цветущий московском Эдем и с непривычки осторожно озирались по сторонам.
– Чёрт, я думал автосалон разгромлен! Потом всмотрелся – вижу, цел. Показалась… – Раллист, сидевший за рулём в военном камуфляже, всё никак не мог расслабиться. Слишком быстрая перемена, давно мы не встречали неразбитых автосалонов. Нам ещё предстояло преодолеть этот военный синдром, но на это требовалось время. Ведь всего меньше суток назад мы видели совершенно другие картины.
Эх, дороги… Справедливости надо сказать, что не всё достались нам от прежних украинских властей в плохом состоянии. В некоторых районах освобождённой Луганщины оказались великолепные дороги, не хуже чем в Москве. Дело в том, что украинскими националистами на подконтрольных после переворота 2014 года территориях, был реализован коварный план по благоустройству посёлков и реанимированию дорожного полотна. Чтобы показать, мол, глядите, луганчане, как хорошо жить на Украине. Украинские власти построили здесь не только хорошие шоссе. Освобождённые территории кишели солнечными батареями – когда мы ехали в Старобельск, дороги были утыканы столбами с чёрной пикселями. Незадолго до начало СВО сюда приезжал украинский президент Зеленский. Под Старобельском он взбирался на старинную деревянную башню и смотрел в сторону России. Но когда ты смотришь в Россию, то и она в тебя пристально вглядывается, и теперь Старобельск наш.
Наступление на этом участке прошло быстро и новые дороги не были повреждены затяжными боями. Когда мы ехали, наступление продолжалось – со стороны России нам навстречу тянулась огромная колонна бронетехники. Это был большой букет свежих «Гвоздик». «Гвоздики» источали аромат дизеля, экологическая энергия ушла в прошлое – бесполезными подсолнухами стояли вдоль дорог опоры с фотоэлементами. Точнее, это прошлое наступило на прогрессивное будущее – на всём пути нашего следования, совсем как в моём советском детстве на 7 ноября, на столбах радостно реяло множество красных флагов.
Такое обилие красных флагов на территории освобождённой Луганщины объяснялось убеждениями командующего на этом направлении генерала. Он был уроженцем этих мест, но своим адресом, домом и улицей считал Советский Союз – генерал был горячий его сторонник. И тут, на Украине, ему предоставилась возможность восстановить советские границы – этой возможностью он не преминул воспользоваться. Это был красный реванш, и шанс вернуть всё назад генерал реализовывал с особым рвением. Бойцы его группировки войск носили шевроны с гербом СССР и нашивки с молотисто-серпастыми красными флагами. Освобождая от украинских националистов очередное село, «красный генерал» собирал его жителей и объявлял, что так как в селе установлена советская власть, то теперь здесь будет организован колхоз, и все земли подлежат коллективному использованию.
Сторонники частной собственности на землю и представители сельской буржуазии с шокирующим удивлением слушали генерала, однако возразить ему не смели, так как обоснованно считали, что люди, меняющие солнечные батареи на красные флаги, заведомо опасны. Им оставалось только ждать, когда фронт отодвинется от них далеко, и социалистический строй, который установил генерал, уйдёт вместе с ним и сменится какой-нибудь приемлемой капиталистической формацией, только уже не украинской, а российской. Как-то генерала вызвали в Москву, и все думали, что его снимут за причуды, однако, к огорчению некоторых, генерал вернулся с ещё большими полномочиями.
Генерал настолько был близок к народу и солдату, что порой его трудно было отличить от простого офицера.
– А ты кто такой? – спросили его однажды на каком-то блок-посту.
Генерал представился.
– Какой ты генерал, ты… – прапорщик! – на этот наглый ответ генералу пришлось задействовать свою охрану, и она насилием восстановила военный табель о рангах.
Другой раз генерал ехал по освобождённой селу на велосипеде – на войне он не забывал про полезные физические нагрузки – и за ним на почтительном расстоянии бежал спецназ. Но тут с возгласом «Посторонись, дедок!» генерала обогнал какой-то несчастливый боец. «Дедок» сделал жест своим бодигардам. Подбежавшая спецура также внеустановным способом привела бедолагу к уставным отношениям и объяснила правила дорожного движения и общения с лицом, стоящим выше по должности.
Но «красный генерал», несмотря на свой почтенный возраст, способен был и лично наводить дисциплину. Нрав был у него крутой. Рассказывали, что как-то он увидел бойцов, едущих на отжатой тачке. Генерал приказал своему водителю немедленно остановиться, вышел из бронемашины, достал из кобуры пистолет, навёл ствол на мародёров и велел им покинуть экспроприированный автомобиль. Когда они подчинились, генерал рукоятью своего пистолета вколотил в них запрет на присвоение народного имущества.
Короче, затрёхсотил он их.
Генерала сменили после контрнаступления ВСУ. Мы потеряли Изюм, Купянск и Волчанск, почти все освобождённые территории Харьковской области с её плохими дорогами, и теперь националисты разрушают обстрелами хорошие дороги области Белгородской. Потеряли мы и Красный Лиман, который брали войска «красного генерала». Фронт откатился до трассы Кременная-Сватово. Но мы обязательно в эти города вернёмся, и Лиман снова станет красным. Обязательно.
Отступая, разрушали мосты и мы…
Когда-то стрела Антоновского моста, пущенная советскими строителями незадолго до развала СССР, связывала наш левый и наш правый берег Днепра. Мост связывал нас с нашим Херсоном и не нашими пока Николаевым и Одессой – безусловно, русскими городами. А теперь такой связи нет, мост разрушен.
Херсон был взят в начале СВО без особых жертв и усилий, присущих такой тяжёлой войне, которая идёт сейчас. История взятия Херсона уже обрастает мифами и слухами. Говорят, что это была личная инициатива какого-то полковника – развить успех и переправиться по Антоновскому мосту за Днепр, хотя первоначально никто Херсон брать не планировал. Возможно, всё это слухи конечно, но импровизация это залог победы. В любом случае вышло всё красиво, за Днепром нас не ждали. Ждали нас в Харькове, Одессе, Мариуполе – эти города нашпиговали украинскими нациками и западным оружием, и поэтому из них с разрушительными боями удалось взять только Мариуполь. А тут вышло, как в песне – он шёл на Одессу, а вышел к Херсону. Манёвр удался.
Брали Херсон российские войска спонтанно, а оставляли уже запланировано. Когда я собирался в ту сторону за репортажами, было уже объявлено об эвакуации на левый берег. Великие русские полководцы Суворов, Ушаков, Потёмкин уже отступили – по новостям передали, что памятники знаменитых военачальников из Херсона переправили за Днепр. По слухам и инсайдерам скрытно отступала и армия, решение об оставлении Херсона было уже принято, движение войск началось, однако официально об этом ещё не объявили. Хоть в душе тлели робко угольки надежды, но суровый ум и беспощадный опыт прожитых в России лет подсказывали, что Херсон, Николаев и Одессу мы уже увидим нескоро.
– Вот, возьми мою надувную лодку, – собирал меня в дорогу Вал, мой донецкий друг и ветеран спецназа, – не помешает.
Ни я, ни Вал в Херсоне некогда не были, обстановкой не владели, поэтому предполагали разные варианты событий.
– Ну и что я буду с этим мешком делать, только лишний груз, – говаривали, что и курсирующий по Днепру паром уже гражданских в Херсон не брал, и я думал отправиться туда-обратно на какой-нибудь контрабандной моторке, будучи налегке.
Так себе план, конечно…
– Ничего страшного, возьмёшь, спрячешь на берегу.
Я представил, как прячу мешок с лодкой в кустах, присыпая его песком, потом отряхиваюсь и направляюсь в Херсон.
– А вёсла где я возьму?
– Надо купить лопатки, на которых мясо разделывают, – посоветовал бывалый Вал, – я так пробовал, ими очень удобно грести.
Чёрт, лопатки ещё эти… Я упирался, потому что даже рассматривать вероятность пересечения реки на надувной лодке мне не хотелось. Ещё я помнил наставления Гоголя, что редкая птица долетит до середины Днепра, а отчаянно гребущий по нему лопатками для мяса человек, который и на рыбалку-то когда ходил не помнит, и подавно. И пусть, как писал Гоголь, чуден Днепр при тихой погоде, но на хорошую погоду и обстановку расчитывать не приходилось. Уже стоял ноябрь, и воображение рисовало мне тревожные картины. Поздний херсонского вечер. В городе стрельба, тебя преследуют чужие, ты суетливо спускаешься к воде. К холодной и тёмной воде. А перевозчика на месте нет.
– А как я без насоса лодку надую?
– Как? Сам и надуешь! Знаешь, человек в экстремальной ситуации может многое. Надуешь, куда денешься, – успокаивал Вал, – вот, ты сначала её разверни, подними, встряхни, она уже воздуху наберёт. Потом…
Короче, мешок с лодкой отправился в салон моего бронированного фургона.
Но на месте оказалось, что Днепр не так широк, как писал великий русский писатель. Ширина Днепра у моста составляла около километра, не больше, а того и меньше. До противоположного берега было рукой подать, его линия была облеплена рядами мелких домиков, которые дрожали в водах реки. При желании её можно было пересечь вплавь. Ещё работал военный паром, разменивая с берега на берег гражданские автомобили. Днепр можно было пересечь и пешком, перепрыгивая по запружённым под мостом баржам. Да и поверху можно пройти – мост был непригоден только для автомобильного сообщения, и редкий прохожий доходил не только до середины моста, но и дальше.
Стояла ясная, безоблачная погода. Тёплое в этих краях ноябрьское солнце пригревало. Вода текла спокойно, размеренно, не спеша. Как будто и не было войны.
Но этот мирный пейзаж был обманчив. Подъезжая к Алёшкам мы встретили несколько зенитных броненосцев «Панцырь», которые вертели ушами-локаторами и грозно щетинились пушками. Дорога на подъезде к мосту была вся в ямах от прилётов, в крошке асфальта и в осколках. Тут и там взгляд ловил согнутые тубусы ракет.
Но до Херсона, повторюсь, можно было добраться. Что и получилось осуществить с помощью паромной переправой. Это было исключительной авантюрой – на тот момент все власти, войска и спецслужбы за небольшим исключением покинули город, так как уже было известно, что его сдадут со дня на день. Левый берег всё больше становился серой, неконтролируемой зоной, и возможно в Херсоне уже находились украинские ДРГ. Мы с товарищем влились в небольшую группу журналистов, которые в целях безопастности только переправились на правый берег Днепра. И на следующий день некоторые из них вместе с нами вернулись обратно.
Как часто бывало в мировой истории, причиной рискованного предприятия стала женщина. В нашей мужской компании оказалась единственная девушка – волонтёр из Крыма. После эвакуации из города уже вечером ей поступило несколько сообщений с просьбой перевезти несколько человек. Чего ждали люди месяц с начала эвакуации, на что рассчитывали? Тем, кто долго жил в России уже всё было понятно. Но после выпитого на гусарском застолье, нам показалось чертовски привлекательной идеей вернуться. Осеннее автопати, прощальный поцелуй, kiss and go. Я употребляю слово «нам», но решение не было единодушным – лично я был против этой затеи, так как был трезв.
– Светлана, вы когда-нибудь попадали в экстремальные ситуации? – безнадёжно взвывал я к благоразумию. Девушка-волонтёр хлопала ресницами.
Но на следующий день всё прошло успешно – так часто бывает. На двух автомобилях – джипе и моём броневичке – мы переправились с помощью парома и выехали в город. В городе отключили свет. Из четырёх полученных адресатов в Херсоне мы застали только двух хозяев на месте. Один из них инвалид-колясочник пророссийских взглядов не смог сдержать эмоций и плакал в автомобиле, пока мы в темноте его квартиры искали кошку, с которой он не хотел расставаться. Другой – отец чиновницы, работающей на российскую администрацию – понимая опасность для своей жизни, тоже недолго принимал решение.
– Уезжаете?
– Да.
Пока мужчина собирался, я разговорился с тремя бабушками-пенсионерками, которые стояли возле магазина.
– И что дальше будет?
– По Днепру пройдёт линия фронта, и начнутся обстрелы с берега на берег, всё будет разрушаться, – прожитый опыт 9 месяцев на войне, уже позволял мне делать некоторые нерадостные прогнозы.
– И вы будете стрелять?
– Все будут стрелять.
В Херсоне было солнечно… Тротуары и газоны усыпаны жёлтыми листьях… Улицы полупусты… прохожих и машин немного… Небольшие группы людей кучкуются возле подъездов… Проезжают одинокие велосипедисты… Автомобили… Сонные дома купались в солнечной неге… Закрытые магазины… Торговые центры… Запертые кафе… Опущенные жалюзи… Деревья и столбы, бросающие длинную, вечернюю тень… Выгоревшие от жары рекламные плакаты и щиты… Ветер шевелит края ободранных баннеров у дороги, говорящих о дружбе и любви между русскими и украинцами… Опустошение… Молчание… Город на паузе, как будто замер в ожидании новых, очередных перемен… Когда мы возвращались к парому, солнце, догорая и отправляя последние вечерние лучи, медленно падало к горизонту. На Херсон надвигалась сумерки.
Поздно вечером, уже находясь на левом берегу, мы слышали сильные взрывы в районе Антоновского моста. Утром мы увидели, что разрушено несколько пролётов, баржи размётаны, паром затоплен. В этот же день в Херсон вошли первые части ВСУ.
Мосты… мосты… Нам ещё придётся их восстанавливать и строить. И самый главный мост, который нам предстоит навести – это мост над тёмными, мутными, бурлящими железом и кровью водами войны.
– … после разрушенного моста едешь долго до упора пока не упрёшься в блок-пост. Потом сворачиваешь направо… – Слава продолжал объяснять мне дорогу до Ясиноватой.
*наш проект существует на средства подписчиков, карта для помощи
4279 3806 9842 9521