У нас было две группы иностранного языка: английская и немецкая. Немецкий был непонятно для чего, им почти никто не интересовался. Наверное, предмет сохраняли в школьном расписании, чтобы не увольнять учителя. Сидело нас в немецком классе 6 человек. А в классе английского - 20.
Немка была пожилая (как мне тогда казалось), около 40-ка. И царил у нас на уроках немецкий порядок и солдатская дисциплина. Не скажу, что она была женщина строгая, скорее, нервная - опасалась бунта. Подойдет к первой парте, заговорит (по-немецки) и такими паузами мерит слова, так их цедит, что чувствуешь себя на коллективном допросе.
В кабинете стоял вселенский холод. Мне вспоминался фильм, где немцы на морозе поливали водой попавших в плен партизан. Руки мои делались прозрачными, ногти синели, из щелей в рамах дул ветер и шевелил волосы на голове. Даже не знаю, что нас мотивировало учиться.
Однажды меня послали отнести журнал в английскую группу. Я открыла дверь их кабинета: ад, что там творилось. Учебники летают через головы, двое мальчиков скачут по партам, с задних рядов орут матом, кто-то ползает по полу и что-то собирает под столами, седовласый преподаватель сидит у окна. И у них было жарко!
Учителя звали Борис. Отчества не знаю, потому что "англичане" так его и называли чуть ли не в лицо. Вернулась я в свой ледяной класс, села за парту думаю: вот это свобода.
Самое удивительное, что Борис при таком раскладе пытался их ещё чему-то научить. Англичане на переменках выдавали какие-то словечки, но, помнится, дальше этого дело не шло. Впрочем, никто не грустил, что знаний нет, ведь это простая формальность, большинство наслаждалось процессом и пребывало в состоянии от легкой бравады до эйфории. Мы, немцы, держались скромно. Похвастаться подвигами перед англичанами не могли, мы ведь просто учились.
Недолго пожилой учитель продержался. После него пришла молодая выпускница иняза, ну натуральная англичанка: английский профиль, не худая - тощая, без груди, без бёдер. Всё, что было у Бориса, у неё повторилось. Я подозреваю, дело было не в учителе - дело было в группе.
Хуже английского были только уроки музыки, и хороводили-верховодили там те же самые, что на английском. Человек с баяном, который учил ещё моего папу, пытался нам что-то донести о тактах и полутактах. Мне кажется, всё-таки музыке нельзя учить кого попало. Это всё равно, что объяснять хулиганам из подворотни тонкости человеческого общения. Нападений на учителя не было, но он выходил от нас разорванным.
Я заметила, что чем более сложный и возвышенный предмет преподавался, и чем более интеллигентный и незлобивый человек его преподавал, тем сильнее становилось всеобщее беснование - и ликование по поводу победы учеников над учителем.
"Вы - будущее Украины!" - говорили нам на школьных линейках. Я воспринимала эту фразу как ничего не значащую фигуру речи. Оказалось, это были пророческие слова, их следовало понимать буквально. Мы были классом, а стали народом, мы выросли, потребовали себе свобод и добыли их, только уже в масштабах страны. Процент здравомыслящего меньшинства был примерно такой же, и так же неслышен оставался его голос.
Сейчас думаю: помогло бы нам, если бы в школе в качестве педагогических мер применяли также розги? С самого начала - для отрезвления умов. Потому что интеллигентские приёмы в виде уважения к личности ученика там точно не работали.