Марк Шагал с 1920 по 1922 год преподавал изобразительное искусство в Малаховской детской еврейской колонии имени III Интернационала. Знаменитый художник вместе со своими учениками любовался природой Малаховки, гулял по улицам нашего посёлка... И поэтому мы вновь и вновь открываем для себя и для посетителей биографию и наследие Шагала.
ГАЛА ШАГАЛА
Журнал «Огонёк», № 4, январь 1987
Рубрика: НАСЛЕДИЕ
Современник запомнил его крепкую походку, цепкий оскал, сентиментальные голубые глаза и яростные вспышки характера. Художник декорировал город семью триумфальными арками, 350 лозунгов было размалёвано по его эскизам. Алые лошади и зелёные коровы трепетали на ветру.
В те годы тридцатитрёхлетний художник писал П. Эттингеру, давнему корреспонденту Р. М. Рильке: «В Витебске тогда много было столбов, свиней и заборов, а художественные дарования дремали. Оторвавшись от палитры, я умчался в Питер, в Москву, и Училище воздвигнуто в 1918 г. В стенах его 500 юношей и девушек… Профессорствовали кроме меня – Добужинский, Пуни, Малевич, Лисицкий, Пэн… При Училище есть драмкружок, который недавно поставил в гор. «Победу над Солнцем» Кручёных».
Всех их, спасая от голода, а с ними и Татлина, и Фалька, и других, привлёк в Витебск Шагал. Город стал центром революционной художественной интеллигенции.
«Подумайте, со всей России сорвало крышку, и мы со всем народом очутились под открытым небом. Свобода! – восклицал герой пастернаковского романа «Доктор Живаго». – Можно было бы сказать: с каждым случилось по две революции, одна своя, личная, а другая общая. Мне кажется, социализм – это море, в которое должны влиться все эти свои отдельные революции, море жизни, море самобытности. Море жизни, сказал я, той жизни, которую можно видеть на картинах, жизни гениализированной…»
Такова была атмосфера времени. Как это точно сказано, как по-сегодняшнему это читается, про эти «две революции», про революцию внутри каждого – без внутренней свободы нет всеобщей. С этой внутренней революции и начинается художник. Когда я проходил по выставке молодых на Кузнецком, ощущалась именно эта атмосфера обновления. Хочется, чтобы скорее она родила сегодняшнего своего Шагала, Кончаловского, Филонова, Ивана Леонидова!
Эйзенштейн, приехав в тогдашний Витебск, был изумлён: «Здесь главные улицы покрыты белой краской по красным кирпичам. А по белому фону разбежались зелёные круги. Оранжевые квадраты. Синие прямоугольники. Это Витебск 1920 года. По кирпичным его стенам прошлась кисть Казимира Малевича».
Увы, волевой Малевич вскоре стал духовным властелином Витебска. К нему перебежали ученики Шагала. (Так же когда-то Мандельштам вызвал на дуэль Хлебникова, а Блок – Андрея Белого.) Формулы супрематизма были чужды страстному, замешанному на быте вареву Шагала. Однажды, вернувшись после отлучки в Москву, он увидел на дверях вместо вывески «Свободная Академия» надпись «Академия супрематизма».
Самолюбивый художник покидает родной город, а через пару лет и страну.
Лишь в Витебском архиве остался приказ № 114 от 29 июля 1920 года: «Завсекцией изо подотдела искусств художник Шагал за переездом в Москву освобождается от занимаемой им должности. Временно заведование секцией изо возлагается на заведующего музейной секцией художн. Ромма». От Ромма сохранилась рукопись очень интересных мемуаров, где он обвиняет Шагала в деспотизме и иных грехах. Кто рассудит художников? Думаю, их полотна.
Ещё в 1936 году Шагал писал на Родину: «Меня хоть и во всём мире считают «интернац.» и французы рады вставлять в свои отделы, но я себя считаю русским художником, и мне это так приятно». Однако в нашей энциклопедии мы читаем непробиваемое: «Марк Шагал – франц. художник». Я много писал о Парижском Шагале, теперь поглядим на его Витебск.
Глядя на оставшиеся кубики домишек «на Песковатиках» и в старых кварталах центра, понимаешь источник чувственной манеры Шагала. Да, он учился и у Сезанна, и кубисты влияли на него, но именно так покрывали холмы и овраги плотные по цвету локальные плоскости витебских халуп.
После опубликования моего эссе о художнике в «Неделе» пришло письмо:
«Хочу сообщить Вам о Марке Шагале то, чего Вы, возможно, не знаете. Он был в 1923 г. нашим учителем рисования в Малаховской трудовой колонии, где мы, дети, вместе с воспитателями мыли полы, пекли хлеб, дежурили на кухне, качали воду из колодца, и вместе с нами трудился М. Шагал. Нас, детей, приобщили к труду и искусству и воспитали порядочных людей. Шагал относился ко мне тепло, я дружила с его дочкой Идой. Она тоже воспитанница Малаховской колонии. Нас, колонистов, осталось в живых очень мало, но мы будем помнить нашего дорогого учителя всю жизнь. К 90-летию М. Шагала мы, колонисты, послали ему фотографии, где он снят с нами. Он был тронут нашим поздравлением и ответил, что всех нас помнит, что сейчас богат и знатен и никогда не забудет нашей Малаховской колонии, где жил на 2-м этаже со своей Беллой и спал на железной кровати… Я ветеран труда. Ещё раз благодарю за Вашу заметку о нашем дорогом учителе и великом художнике. И. Фиалкова».
Вот, оказывается, что стояло за голубым патриархом мировой живописи! Работа в колониях «Малаховка» и «III Интернационал». И изысканная золотоволосая Ида, в салоне которой собирался «весь Париж» от Андре Мальро до мадам Помпиду, – вот что таилось за тонким вкусом её – голодное малаховское детство!
Это ощущалось за его фантастической колдовской страстью. Он не шаманил, а шагалил на своих полотнах! Вот откуда у него выстраданное глобальное видение – не смесь французского с нижегородским, а всечеловеческого с витебским.
Одновременно как застенчив он был… Пикассо, смеясь, рассказывал мне, как они с Шагалом и Матиссом, кажется, сняли втроём гончарную мастерскую. Уверенные европейцы быстро слепили и обожгли свою керамику. Шагал же смущался, он не мог работать на людях – он так и не создал ничего, пока его сотоварищи не отошли.
Работники краеведческого музея вынимают мне двенадцать полотен Ю. Пэна, мастера репинской школы, учителя Шагала. Потом его любили и учили Н. Рерих и барственный Бенуа, но Пэн был первым. Как помнил добро великий ученик! Предавая учителя – предают прежде всего себя, свет в себе.
«Я вспоминаю себя мальчиком, когда я подымался на ступеньки Вашей мастерской. С каким трепетом я ждал Вас – Вы должны были решить мою судьбу в присутствии моей покойной матери… Мы не ослеплены. Какая бы крайность ни кинула бы нас в области искусства далеко от Вас по направлению – Ваш образ честного труженика-художника и первого учителя всё-таки велик. Я люблю Вас за это». Это письмо 1921 года.
Местные художники чтят Шагала, молодой бородатый скульптор создал триптих «Репин – Шагал – Малевич», работает над мемориальной доской к 100-летию художника. Жители Витебска ищут свои корни – мне подарили древнего языческого идола, найденного в окрестностях, – ему более тысячи лет.
А хранительница музея высвобождает из казённого конверта парижскую открытку, помеченную 7 января 1937 года: «Витебск. Художнику Ю. М. Пэну. Как Вы живёте? Уже давно от Вас слова не имел, и как поживает мой любимый город? Я бы, понятно, не узнал его… И как поживают мои домики, в которых я детство провёл и которые вместе с Вами писали…»
Остальные слова погублены, вырезаны из открытки вместе с маркой местным любителем филателии. Знал бы он, что эти слова на обороте клочка картона ценнее любой марки!.. Остались обрывки фраз: «Когда помру… Обещаю Ва… Преданн…» Застала ли открытка Пэна? В 1937 году старый мэр был зарублен топором.
Пэну уже больше не напишешь, и он пишет в 1947 году тому же П. Эттингеру, которого, забыв про Пэна, называют теперь единственным корреспондентом художника в нашей стране.
«В Париже сейчас в музее Art Modern проходит моя большая репроспективная выставка почти за 40 лет работы. Успех, как пишет пресса, громадный. Это первый раз, когда делают выставку живого художника в официальном музее вообще, и в частности русского. И хотя я вынужденно жил вдали от родины, я остался душевно верным ей. Я рад, что мог таким образом быть ей немного полезным. И я надеюсь, меня на родине не считают чужим. Не верно ли?»
Однажды в письме он грустно обмолвился: «Мои картины по всему свету разошлись, а в России, видимо, не думают и не интересовались моей выставкой…»
Приехав к нам в июне 1973 года, он подарил сто листов своей графики и был огорчён, что к приезду организовали лишь скромную выставку литографий! Марк Захарович мечтал о встрече с Витебском и боялся её. Увы, просквозившись на балконе гостиницы, он простудился, и о поездке не могло быть и речи. Впрочем, может быть, старый мэр лукавил. «Я испытывал страх не увидеть своего города таким, каким храню его в своём сердце всё время», – напишет он.
Но как получилось, что родина художника оказалась среди немногих стран, где не издано ни одного альбома, монографии о нём, ни одной открытки, не было ни одной выставки его живописи? Имя его и произведения были долгие годы абсурдно запрещены. Во всём мире знают Витебск по его картинам и потому, что он в нём родился, а в городе нет ни музея, ни улицы его имени?
Может, ёлка поможет?
Мне видится 100-летний юбилей художника – необычайный Витебск в убранстве шагаловских панно, гирлянд, улиц, расписанных по его эксизам сегодняшними живописцами, музей-домик, освобождённый от пристроек, – и все флаги будут в гости к нему. Думаю, что в комитет по празднованию надо включить как отечественных, так и мировых деятелей культуры.
Я вижу выставку в Москве, в Музее имени Пушкина, на открытие которой обещалась приехать вдова художника и предоставить для ретроспективы хранящиеся у неё шедевры. Это должна быть гала-выставка. Праздник Шагала. Да и альбом пора бы издать!..
… Сергей ведёт меня к одному из старых кирпичных четырёхкомнатных сохранившихся домов. В витебской старинной кладке растворные швы голубеют – связующий раствор имел некий секрет, почему-то он голубого цвета.
Сквозь кирпичные фасады тонкой сеткой будто просвечивает небо. Отламываю крошку раствора – может, химическая экспертиза даст разгадку этого василькового синего – голубизны, пронизывающей Шагала? Его гениального голубого взора – трагического василька вселенной.
Другие публикации канала:
Озеро, мельница и печь
Малаховка театральная: Екатерина Рощина-Инсарова
Малаховцы - жертвы политических репрессий
"Сладко раскрыть книжечку стихов простых и понятных": рецензия В. Набокова на сборник стихов С. Кречетова "Железный перстень".
Династия плотников Бойцовых
"Невещественный свет": слово о Михаиле Ивановиче Суханове