Софисты правдоподобно говорят о любом предмете. Они говорят о нем, как будто имеют понимание этого предмета, хотя у них есть лишь призрачное подобие. Однако не есть ли любая последовательная речь лишь призрачное подобие? Может ли язык вмещать опыт? Что тут берется за язык? Допустим язык мышления, язык понятийный. Но понятия суть формы. Правильная манипуляция формой не есть ли пример призрачного подобия?
Каково же отличие мастера своего дела? Мастер своего дела обладает не только понятием, но и опытом соприкосновения с материей, с предметностью за понятиями, в этом опыте есть не упаковываемый в понятия остаток, который придает мышлению мастера действительность. Опыт мастера позволяет ему почувствовать, где правдоподобная вещь съезжает с рельс опыта, оставаясь на рельсах правдоподобия.
Порочнейшая форма философии - поиск правдоподобнейшей речи без опыта предметности. Опыт предметности это не мысленные эксперименты, которые суть те же формы речи, это опыт мастера своего дела.
Чем же все-же могут годиться софисты (философы правдоподобных речей)? Они все-таки исследователи, исследователи речи, исследователи границ правдоподобия, их труды не напрасны. Главное не строить на их основе политику. Но демократическая политика неотделима от правдоподобных речей. Тогда демократия становится политикой софистов. Если мы, конечно, не допускаем, что люди способны сами отличить, где софисты, а где мастера своего дела.
Впрочем можно возразить, что политические темы исключают техническое мастерство, что предмет выражения действительного политика имеет принципиально философскую природу. Но все же решения о справедливом не могут игнорировать позитивную реальность. Можно начать "справедливую" войну, не сочетав войска, и война эта окажется "несправедливой", поскольку войска были не сочтены, будь они сочтены все могло быть иначе. Правдоподобная речь без опыта предметности опасна.
